Из "Записок эмигрантки"
May. 6th, 2010 09:15 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstailЧто-то давно я не появлялась в ЖЖ. Только читала френд-ленту. Сначала ремонтировали и продавали старый дом. потом покупали и ремонтировали новый. Потом ездила в Израиль в надежде погулять, отдохнуть и встретиться с друзьями, а пришлось ремонтировать две квартиры (спасибо, не своими руками, почти) и общаться с разнокалиберными бюрократами, потом вернулась и настала очередь общаться с канадской медициной... А руки все равно чесались что-нибудь написать. Пока из старых воспоминаний, а потом и до свежих впечатлений очередь дойдет. Надеюсь.
Стекольный завод.
По логике вещей, стекольный завод в Хайфе должен был быть моим первым местом работы в Израиле. Моя прямая специальность – технология стекла, и завод был первым местом, куда я обратилась в поисках работы, претендуя на свободное место лаборанта в химической лаборатории. Меня пригласили на собеседование, приветливо встретили, двое соотечественников разговаривали со мной по-русски, и у меня сложилось впечатление, что место останется за мной. Тем более, что методики и приборы в лаборатории мне были хорошо знакомы еще со студенческих времен (в Москве я работала на гораздо более совершенном оборудовании), а один из сотрудников закончил тот же институт, что и я. Но не тут-то было. На это место взяли школьную учительницу биологии, которую, правда, через несколько месяцев уволили.
В конце концов, после работы в двух исследовательских центрах место заводского лаборанта досталось мне «по блату»: мой сын к этому времени работал на этом заводе заместителем начальника цеха, а позиция лаборанта снова была вакантна. К этому времени уже многое изменилось и в моем отношении (место уже не казалось очень привлекательным), и на самом заводе. Вместо старого стекольного завода на Цомет Вулкан, построенного еще во времена Британского мандата, где большинство рабочих составляли кибуцники, и командовал профсоюз, совместно с американцами был построен новый завод в Ципори с самой современной технологией. Листовое стекло производилось по методу флоат-процесса, когда расплавленное стекло выливается в ванну с расплавом олова, и на выходе получается полированное с двух сторон стекло высокого качества. Старым осталось только название завода. Для управления процессом были нужны работники высокой квалификации, и теперь рабочими работали инженеры и техники из Советского Союза. На работу на новый завод поначалу нанимали американцы. Мой сын попал на инженерную должность не столько благодаря своему инженерному диплому и небольшому опыту работы, сколько из-за приличного знания английского языка.
Надо заметить, что в Израиле, как и в большинстве западных стран, инженеры со второй степенью, как правило, на заводах не работают, а занимаются исследовательской деятельностью или преподают в колледжах. На заводах, в основном, работают инженеры-практики, то есть специалисты, имеющих большой опыт, но не имеющие дипломов. Кроме
того, в Израиле готовят инженеров-химиков. Но без такой узкой специализации, как это было в СССР. Поэтому в этом конкретном случае у нас было большое профессиональное преимущество по сравнению как с практиками, так и с израильскими выпускниками. Задачей лаборатории был всесторонний контроль сырья и выпускаемого стекла и рекомендации в случае брака. В заводской лаборатории работало три человека: начальником – чисто номинально – был ватик (старожил) из Румынии, который изредка заглядывал в лабораторию, и двое коллег из Союза. Фактически руководила лабораторией и выполняла львиную долю работы Долли (по паспорту Долорес), которая до репатриации работала главным технологом и начальником лаборатории крупного стекольного завода и досконально знала и производство, и возможности анализа стекла. (Сама Долли и история ее семьи заслуживают отдельного рассказа, который я, может быть, и запишу). Эдик был кандидатом наук и в Союзе работал научным сотрудником, а в лаборатории занимался методом атомной абсорбции. Я сначала немного удивилась использованию этого метода для стекла, так как с моей точки зрения, это был не лучший вариант анализа: стекло предварительно надо было растворять в смеси кислот, что вносит дополнительную ошибку в результаты.
В первые дни коллеги относились ко мне с некоторой долей настороженности и никакой работы не поручали, предложили пока осмотреться. Осмотр я попросила начать с похода по цехам, чтобы попытаться понять, откуда могут прийти проблемы. Кое-что я уже знала от сына, но пока держала эту информацию при себе. Сидеть и просто смотреть, как другие работают, было невозможно, и получив разрешение, я сама начала искать себе занятие: вымыла вытяжные шкафы, перемыла химическую посуду, рассортировала образцы, обновив наклейки, разобрала и вычистила микроскоп, в общем, переделала не необходимые дела, до которых у занятых сотрудников не доходили руки. В последующие дни мне начали доверять делать анализы, сначала вместе с сотрудниками, потом самостоятельно. Позже я начала предлагать некоторые усовершенствования и, в завершение, принесла из дома рефрактометр для измерения показателя преломления (в лаборатории не было), привезенный из Москвы прощальный подарок судебных экспертов …
Постепенно в лаборатории сложились самые теплые отношения, какие бывают не во всякой семье. Как-то зашел разговор о моей предшественнице – учительнице биологии из маленького города, и коллеги со смехом рассказали, как ревностно она делила работу на достойную, чтобы ее выполнял человек с высшим образованием, и недостойную его. А как можно было разделить обязанности, если в лаборатории три человека, и все с высшим образованием? И тут же Эдик ехидно спросил, не унижает ли меня мытье химической посуды. Я честно ответила, что из всего предыдущего опыта знаю, как результаты зависят от чистоты посуды и настройки приборов. Поэтому мне легче самой эту посуду вымыть, чем ломать голову над непонятным результатом. «А знаешь, почему тебя не взяли на работу, когда ты в первый раз к нам приходила?» - спросил Эдик. «Ну, не знали, что я хорошо умею мыть стекло, да и сын тогда не был бо-о-льшим начальником. А может, просто внешность не понравилась», - посмеялась я. «Не угадала. У тебя в резюме написано, где ты училась, вот я и позвонил нашей общей преподавательнице – профессору. А она сказала, что ты никогда не работала по специальности». Я чуть не лишилась дара речи: «А чем же я занималась 20 лет в России? У меня же и в резюме написано, что 7 лет я новые составы стекол разрабатывала, а потом еще 14 исследовала стекла в судебной экспертизе». «Ну, мало ли что люди в резюме пишут…»»
Первым желанием было позвонить профессорше и спросить, чем была вызвана такая характеристика. Но подумав, я этого не сделала. Мое общение с ней ограничивалось сдачей лабораторных работ, когда она была ассистентом кафедры, а я студенткой. Да еще несколько раз мы пересекались на конференциях и ученых советах. Через 20 лет после меня на той же кафедре учился мой сын, и профессор была руководителем его дипломной работы. За полтора месяца до защиты его диплома она поехала в гости в Израиль и не вернулась. Сыну в последний момент назначили другого руководителя, но при защите диплома возникли серьезные трудности. А оставленные ей аспиранты вообще не смогли защититься. Впоследствии мне несколько раз передавали ее отрицательные характеристики, из-за которых мне на последней стадии «зарубили» проект, предложенный в исследовательский центр. А сыну пару раз отказали в приеме на работу. Несколько раз малознакомые израильтяне спрашивали меня, знакома ли я с этой дамой и какой она человек и специалист. Я честно отвечала, что наше знакомство заключалось в том, что я была ее студенткой.
При встрече (а в Израиле трудно не встретиться с коллегами) она всегда улыбалась и мило со мной беседовала. Но однажды после очередной пересказанной мне характеристики я прямо спросила у нее, что она против нас имеет. Она с возмущением отвергла все обвинения, объяснив, что люди из зависти на нее клевещут. Я до сих пор не знаю, что это было. Единственным разумным объяснением может быть какой-то старый конфликт с моими родителями, которые работали в той же области.
Работы в лаборатории было много. Хотя мы и выполняли, в основном, рутинные анализы, часто возникали обстоятельства непредвиденные. В отличие от СССР, у завода не было постоянных поставщиков сырья. Руководство в целях экономии постоянно искало более дешевые источники, каждую партию сырья надо было анализировать, причем срочно, и часто вносить коррективы в условия процесса. Поэтому приходилось задерживаться на работе или выходить в выходные. Стекольное производство – процесс непрерывный. Завод работал в три смены, лаборатория – теоретически – в одну, с 7 часов утра. Чтобы успеть на «развозку» (служебный автобус) вставать приходилось в 5. Зато по старой памяти, на заводе сохранился профсоюз, который пользовался сильным влиянием. Поэтому работники получали завтрак и обед по символическим ценам, спецодежду и пользовались многими льготами. (Например, только в этом году выяснилось, что у меня была пенсионная программа, и я неожиданно получила ощутимую сумму денег, на которую совершенно не рассчитывала). Дополнительные и ночные часы работы оплачивались по прогрессивной шкале, для сотрудников периодически устраивали выезды за город на выходные. По поводу выхода завода на проектную мощность был арендован ресторан с ужином и оркестром.
Когда работа на новом заводе наладилась, американские специалисты уехали, начался процесс постепенной замены специалистов «своими» людьми. Производство полностью автоматизировано. При нормальном ходе процесса рабочие сидят в застекленном помещении за мониторами. Но некоторым начальникам это казалось неправильным. Например, начальник цеха стекловарения предложил повысить температуру в печи на 50 градусов (а она и так составляла 1560). «Зачем?!» - испугался его заместитель, мой сын. «Может, научимся чему новому» - был ответ. «Так ведь стекло уйдет! А учиться надо было раньше в институте или колледже, а не на действующей печи». (При таком повышении температуры огнеупоры, из которых сложена ванная печь, могут разрушиться, и вытекшие из печи 1500 тонн расправленной стекломассы сожгут не только завод, но и всю округу).
Этот разговор и несколько подобных, последовавших за ним, послужили поводом к увольнению сына, а через пару дней и меня. Ему, несмотря на предыдущие благодарности и премии, поставили в вину чужие ошибки, которые он же и исправлял, и «неправильное поведение с рабочими, ронявшее авторитет инженера». Неправильное поведение заключалось в дружеском отношении и безотказной помощи. Мне никаких претензий не высказывалось, уволили просто за компанию и родство.
В качестве самокритики нельзя не признать, что наше семейное чувство юмора проявлялось не всегда к месту и не всем нравилось. Например, когда сына спрашивали, правда ли, что в России можно было купить любой диплом (а речь шла о 70-80 годах), он охотно подтверждал это распространенное в Израиле мнение. «А что же ты не купил диплом врача или юриста? Больше бы зарабатывал», - был следующий вопрос. «А денег не хватило, мы же с мамой вдвоем живем, диплом химика дешевле стоил». «Подожди, а как же ты на прошлой неделе режим отжига рассчитывал по формуле, которой никто не знал?» - вмешался еще один собеседник. «А мне формулу на сдачу дали!» «Да ты нас разыгрываешь!» - наконец, догадался кто-то.
После нашего увольнения случилось невероятное. О развитии событий нам ежедневно сообщали по телефону доброжелатели. Рабочие и часть инженеров при поддержке профсоюза (членами которого ни он, ни я никогда не были) составили петицию с требованием отменить приказ о нашем увольнении, и целая делегация пошла в дирекцию завода. На словах было высказано возмущение тем, «что два специалиста приехали в Израиль, работали с основания нового завода, а их уволили без причины и всю семью оставили без куска хлеба». Рабочие же пригрозили остановить конвейер и написать американским совладельцам о конфликте. Приказ об увольнении был отменен. Я вернулась в лабораторию, а сына отправили в оплачиваемый отпуск на месяц, пока скандал утихнет, и руководство решит, что с ним делать. Ни об одном подобном случае в Израиле я больше не слышала.
Позже сыну предложили работу в другом цеху, но было ясно, что работать на заводе дальше невозможно. И мы оба начали искать другую работу. Мне очень помогла Долли, дав хорошую характеристику для нового места работы. А приезжавшие в командировку американцы, вместе с которыми сын участвовал в строительстве завода, каждый раз справлялись о нем.
Стекольный завод.
По логике вещей, стекольный завод в Хайфе должен был быть моим первым местом работы в Израиле. Моя прямая специальность – технология стекла, и завод был первым местом, куда я обратилась в поисках работы, претендуя на свободное место лаборанта в химической лаборатории. Меня пригласили на собеседование, приветливо встретили, двое соотечественников разговаривали со мной по-русски, и у меня сложилось впечатление, что место останется за мной. Тем более, что методики и приборы в лаборатории мне были хорошо знакомы еще со студенческих времен (в Москве я работала на гораздо более совершенном оборудовании), а один из сотрудников закончил тот же институт, что и я. Но не тут-то было. На это место взяли школьную учительницу биологии, которую, правда, через несколько месяцев уволили.
В конце концов, после работы в двух исследовательских центрах место заводского лаборанта досталось мне «по блату»: мой сын к этому времени работал на этом заводе заместителем начальника цеха, а позиция лаборанта снова была вакантна. К этому времени уже многое изменилось и в моем отношении (место уже не казалось очень привлекательным), и на самом заводе. Вместо старого стекольного завода на Цомет Вулкан, построенного еще во времена Британского мандата, где большинство рабочих составляли кибуцники, и командовал профсоюз, совместно с американцами был построен новый завод в Ципори с самой современной технологией. Листовое стекло производилось по методу флоат-процесса, когда расплавленное стекло выливается в ванну с расплавом олова, и на выходе получается полированное с двух сторон стекло высокого качества. Старым осталось только название завода. Для управления процессом были нужны работники высокой квалификации, и теперь рабочими работали инженеры и техники из Советского Союза. На работу на новый завод поначалу нанимали американцы. Мой сын попал на инженерную должность не столько благодаря своему инженерному диплому и небольшому опыту работы, сколько из-за приличного знания английского языка.
Надо заметить, что в Израиле, как и в большинстве западных стран, инженеры со второй степенью, как правило, на заводах не работают, а занимаются исследовательской деятельностью или преподают в колледжах. На заводах, в основном, работают инженеры-практики, то есть специалисты, имеющих большой опыт, но не имеющие дипломов. Кроме
того, в Израиле готовят инженеров-химиков. Но без такой узкой специализации, как это было в СССР. Поэтому в этом конкретном случае у нас было большое профессиональное преимущество по сравнению как с практиками, так и с израильскими выпускниками. Задачей лаборатории был всесторонний контроль сырья и выпускаемого стекла и рекомендации в случае брака. В заводской лаборатории работало три человека: начальником – чисто номинально – был ватик (старожил) из Румынии, который изредка заглядывал в лабораторию, и двое коллег из Союза. Фактически руководила лабораторией и выполняла львиную долю работы Долли (по паспорту Долорес), которая до репатриации работала главным технологом и начальником лаборатории крупного стекольного завода и досконально знала и производство, и возможности анализа стекла. (Сама Долли и история ее семьи заслуживают отдельного рассказа, который я, может быть, и запишу). Эдик был кандидатом наук и в Союзе работал научным сотрудником, а в лаборатории занимался методом атомной абсорбции. Я сначала немного удивилась использованию этого метода для стекла, так как с моей точки зрения, это был не лучший вариант анализа: стекло предварительно надо было растворять в смеси кислот, что вносит дополнительную ошибку в результаты.
В первые дни коллеги относились ко мне с некоторой долей настороженности и никакой работы не поручали, предложили пока осмотреться. Осмотр я попросила начать с похода по цехам, чтобы попытаться понять, откуда могут прийти проблемы. Кое-что я уже знала от сына, но пока держала эту информацию при себе. Сидеть и просто смотреть, как другие работают, было невозможно, и получив разрешение, я сама начала искать себе занятие: вымыла вытяжные шкафы, перемыла химическую посуду, рассортировала образцы, обновив наклейки, разобрала и вычистила микроскоп, в общем, переделала не необходимые дела, до которых у занятых сотрудников не доходили руки. В последующие дни мне начали доверять делать анализы, сначала вместе с сотрудниками, потом самостоятельно. Позже я начала предлагать некоторые усовершенствования и, в завершение, принесла из дома рефрактометр для измерения показателя преломления (в лаборатории не было), привезенный из Москвы прощальный подарок судебных экспертов …
Постепенно в лаборатории сложились самые теплые отношения, какие бывают не во всякой семье. Как-то зашел разговор о моей предшественнице – учительнице биологии из маленького города, и коллеги со смехом рассказали, как ревностно она делила работу на достойную, чтобы ее выполнял человек с высшим образованием, и недостойную его. А как можно было разделить обязанности, если в лаборатории три человека, и все с высшим образованием? И тут же Эдик ехидно спросил, не унижает ли меня мытье химической посуды. Я честно ответила, что из всего предыдущего опыта знаю, как результаты зависят от чистоты посуды и настройки приборов. Поэтому мне легче самой эту посуду вымыть, чем ломать голову над непонятным результатом. «А знаешь, почему тебя не взяли на работу, когда ты в первый раз к нам приходила?» - спросил Эдик. «Ну, не знали, что я хорошо умею мыть стекло, да и сын тогда не был бо-о-льшим начальником. А может, просто внешность не понравилась», - посмеялась я. «Не угадала. У тебя в резюме написано, где ты училась, вот я и позвонил нашей общей преподавательнице – профессору. А она сказала, что ты никогда не работала по специальности». Я чуть не лишилась дара речи: «А чем же я занималась 20 лет в России? У меня же и в резюме написано, что 7 лет я новые составы стекол разрабатывала, а потом еще 14 исследовала стекла в судебной экспертизе». «Ну, мало ли что люди в резюме пишут…»»
Первым желанием было позвонить профессорше и спросить, чем была вызвана такая характеристика. Но подумав, я этого не сделала. Мое общение с ней ограничивалось сдачей лабораторных работ, когда она была ассистентом кафедры, а я студенткой. Да еще несколько раз мы пересекались на конференциях и ученых советах. Через 20 лет после меня на той же кафедре учился мой сын, и профессор была руководителем его дипломной работы. За полтора месяца до защиты его диплома она поехала в гости в Израиль и не вернулась. Сыну в последний момент назначили другого руководителя, но при защите диплома возникли серьезные трудности. А оставленные ей аспиранты вообще не смогли защититься. Впоследствии мне несколько раз передавали ее отрицательные характеристики, из-за которых мне на последней стадии «зарубили» проект, предложенный в исследовательский центр. А сыну пару раз отказали в приеме на работу. Несколько раз малознакомые израильтяне спрашивали меня, знакома ли я с этой дамой и какой она человек и специалист. Я честно отвечала, что наше знакомство заключалось в том, что я была ее студенткой.
При встрече (а в Израиле трудно не встретиться с коллегами) она всегда улыбалась и мило со мной беседовала. Но однажды после очередной пересказанной мне характеристики я прямо спросила у нее, что она против нас имеет. Она с возмущением отвергла все обвинения, объяснив, что люди из зависти на нее клевещут. Я до сих пор не знаю, что это было. Единственным разумным объяснением может быть какой-то старый конфликт с моими родителями, которые работали в той же области.
Работы в лаборатории было много. Хотя мы и выполняли, в основном, рутинные анализы, часто возникали обстоятельства непредвиденные. В отличие от СССР, у завода не было постоянных поставщиков сырья. Руководство в целях экономии постоянно искало более дешевые источники, каждую партию сырья надо было анализировать, причем срочно, и часто вносить коррективы в условия процесса. Поэтому приходилось задерживаться на работе или выходить в выходные. Стекольное производство – процесс непрерывный. Завод работал в три смены, лаборатория – теоретически – в одну, с 7 часов утра. Чтобы успеть на «развозку» (служебный автобус) вставать приходилось в 5. Зато по старой памяти, на заводе сохранился профсоюз, который пользовался сильным влиянием. Поэтому работники получали завтрак и обед по символическим ценам, спецодежду и пользовались многими льготами. (Например, только в этом году выяснилось, что у меня была пенсионная программа, и я неожиданно получила ощутимую сумму денег, на которую совершенно не рассчитывала). Дополнительные и ночные часы работы оплачивались по прогрессивной шкале, для сотрудников периодически устраивали выезды за город на выходные. По поводу выхода завода на проектную мощность был арендован ресторан с ужином и оркестром.
Когда работа на новом заводе наладилась, американские специалисты уехали, начался процесс постепенной замены специалистов «своими» людьми. Производство полностью автоматизировано. При нормальном ходе процесса рабочие сидят в застекленном помещении за мониторами. Но некоторым начальникам это казалось неправильным. Например, начальник цеха стекловарения предложил повысить температуру в печи на 50 градусов (а она и так составляла 1560). «Зачем?!» - испугался его заместитель, мой сын. «Может, научимся чему новому» - был ответ. «Так ведь стекло уйдет! А учиться надо было раньше в институте или колледже, а не на действующей печи». (При таком повышении температуры огнеупоры, из которых сложена ванная печь, могут разрушиться, и вытекшие из печи 1500 тонн расправленной стекломассы сожгут не только завод, но и всю округу).
Этот разговор и несколько подобных, последовавших за ним, послужили поводом к увольнению сына, а через пару дней и меня. Ему, несмотря на предыдущие благодарности и премии, поставили в вину чужие ошибки, которые он же и исправлял, и «неправильное поведение с рабочими, ронявшее авторитет инженера». Неправильное поведение заключалось в дружеском отношении и безотказной помощи. Мне никаких претензий не высказывалось, уволили просто за компанию и родство.
В качестве самокритики нельзя не признать, что наше семейное чувство юмора проявлялось не всегда к месту и не всем нравилось. Например, когда сына спрашивали, правда ли, что в России можно было купить любой диплом (а речь шла о 70-80 годах), он охотно подтверждал это распространенное в Израиле мнение. «А что же ты не купил диплом врача или юриста? Больше бы зарабатывал», - был следующий вопрос. «А денег не хватило, мы же с мамой вдвоем живем, диплом химика дешевле стоил». «Подожди, а как же ты на прошлой неделе режим отжига рассчитывал по формуле, которой никто не знал?» - вмешался еще один собеседник. «А мне формулу на сдачу дали!» «Да ты нас разыгрываешь!» - наконец, догадался кто-то.
После нашего увольнения случилось невероятное. О развитии событий нам ежедневно сообщали по телефону доброжелатели. Рабочие и часть инженеров при поддержке профсоюза (членами которого ни он, ни я никогда не были) составили петицию с требованием отменить приказ о нашем увольнении, и целая делегация пошла в дирекцию завода. На словах было высказано возмущение тем, «что два специалиста приехали в Израиль, работали с основания нового завода, а их уволили без причины и всю семью оставили без куска хлеба». Рабочие же пригрозили остановить конвейер и написать американским совладельцам о конфликте. Приказ об увольнении был отменен. Я вернулась в лабораторию, а сына отправили в оплачиваемый отпуск на месяц, пока скандал утихнет, и руководство решит, что с ним делать. Ни об одном подобном случае в Израиле я больше не слышала.
Позже сыну предложили работу в другом цеху, но было ясно, что работать на заводе дальше невозможно. И мы оба начали искать другую работу. Мне очень помогла Долли, дав хорошую характеристику для нового места работы. А приезжавшие в командировку американцы, вместе с которыми сын участвовал в строительстве завода, каждый раз справлялись о нем.
