(no subject)
Jul. 21st, 2005 07:49 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstail(Продолжение 2)
Молчаливый сопровождающий в военной форме довел нас до отдела главного инженера и оставил в приемной. За следующие пять минут мимо нас продефилировал, наверно, весь отдел. После чего из- за двери главного инженера загрохотал мощный бас: «Они что там, в Институте, совсем с ума посходили? Кто прислал сюда этих финтифлюшек? Да еще в штанах приехали! Что им тут, оперетка московская? Где главный исполнитель проекта?»
Главный исполнитель, по совместительству «московская финтифлюшка», сидел(а), задрав нос и уговаривая себя: «Пусть хоть лопнет от крика, а не заплачу». Какой-то сотрудник рысью пробежал мимо нас в кабинет, неся пачку наших родных отчетов. «Это исполнители?» - прозвучал последний раскат грозы. Понятно, сличили фамилии в командировочных удостоверениях и на титульных листах отчетов. После этого нас пригласили в кабинет. Вот тут я действительно почувствовала себя «финтифлюшкой». Взрослые, солидные, седые люди смотрели на нас, пряча усмешки. Называя нас по имени-отчеству, главный инженер поблагодарил, что мы приехали, спросил, готовы ли доложить результаты на техническом совете и есть ли у нас просьбы. Просьба была одна – получить на вокзале и привезти ящик с образцами. «Вы и образцы привезли?» - «Конечно, 100 штук, на испытания». – «Как же вы их дотащили?» - «А мы не таскали, мы на пересадках просили нам донести и платили по пачке сигарет. Все свои сигареты раздали, за деньги никто не соглашался.» От хохота в кабинете задрожали оконные стекла.
Технический совет был назначен на завтра. За нами обещали прислать машину. («Грузовую?» - не удержалась я. – «Посмотрим, какая будет свободна».). А сегодня нам предложили совершить экскурсию по заводу. В качестве экскурсовода приставили молодого и очень милого инженера, в безупречном русском языке которого намеком звучал какой-то странный акцент. Пол-дня он водил нас по заводу. Мы посетили литейный, сварочный и сборочный цеха, позавидовали прекрасно оборудованной лаборатории, зашли в еще какие-то отделы. Завод был неправдоподобно огромен. Внутри была собственная железная дорога. Между цехами сохранились целые участки строевого леса. При этом мы понимали, что увидели только малую часть завода. Не знаю, сколько километров мы прошагали, но мои любимые-единственные итальянские туфли не выдержали этого марафона.
Особенно старательно «экскурсовод» выгуливал нас по литейному цеху, останавливаясь для объяснений в самых горячих местах, поближе к разливке металла. При этом он явно наблюдал за нами и наконец спросил: «А вас что, расплавленный металл совсем не пугает?» Откуда ему было знать, что наша специальность – технология стекла - очень близка к металлургии, температура варки стекла даже выше, чем плавки металла, и что наша студенческая практика и значительная часть работы проходила на стекольных заводах? Немножко покочевряжившись, мы ему это и объяснили. Он радостно засмеялся и сказал, что ему очень не хотелось водить нас по заводу, потому что начальник специально поручил «попугать» нас горячими цехами. «Передай ему, что он испугал ежа голым задом»- посоветовали мы и запросились обедать. За обедом мы перешли на «ты» и рассказали нашему «экскурсоводу» все новые политические анекдоты, за которые «от двух до пяти», а он нам – историю своей семьи, которая и объяснила нам его легкий акцент.
Он происходил из семьи поволжских немцев. Его предки жили в России со времен Екатерины Второй. Родители были учителями, к началу войны в семье было трое детей. В первые дни войны семью погрузили в товарный состав, мужчин отдельно, и вывезли на Алтай. Из всей большой семьи с бабушками-дедушками, тетями-дядями выжила только его мать. Все ее трое детей погибли в дороге. Сам он родился уже после войны. Отца он не помнит, так как тот умер, когда он был совсем маленьким. Но и в 70-е годы он не мог ни учиться в столичных ВУЗах, ни жить в больших городах, так как был из семьи ссыльных. Дома они говорили по-немецки, придерживались традиций и дружили только с такими же ссыльными.
Молчаливый сопровождающий в военной форме довел нас до отдела главного инженера и оставил в приемной. За следующие пять минут мимо нас продефилировал, наверно, весь отдел. После чего из- за двери главного инженера загрохотал мощный бас: «Они что там, в Институте, совсем с ума посходили? Кто прислал сюда этих финтифлюшек? Да еще в штанах приехали! Что им тут, оперетка московская? Где главный исполнитель проекта?»
Главный исполнитель, по совместительству «московская финтифлюшка», сидел(а), задрав нос и уговаривая себя: «Пусть хоть лопнет от крика, а не заплачу». Какой-то сотрудник рысью пробежал мимо нас в кабинет, неся пачку наших родных отчетов. «Это исполнители?» - прозвучал последний раскат грозы. Понятно, сличили фамилии в командировочных удостоверениях и на титульных листах отчетов. После этого нас пригласили в кабинет. Вот тут я действительно почувствовала себя «финтифлюшкой». Взрослые, солидные, седые люди смотрели на нас, пряча усмешки. Называя нас по имени-отчеству, главный инженер поблагодарил, что мы приехали, спросил, готовы ли доложить результаты на техническом совете и есть ли у нас просьбы. Просьба была одна – получить на вокзале и привезти ящик с образцами. «Вы и образцы привезли?» - «Конечно, 100 штук, на испытания». – «Как же вы их дотащили?» - «А мы не таскали, мы на пересадках просили нам донести и платили по пачке сигарет. Все свои сигареты раздали, за деньги никто не соглашался.» От хохота в кабинете задрожали оконные стекла.
Технический совет был назначен на завтра. За нами обещали прислать машину. («Грузовую?» - не удержалась я. – «Посмотрим, какая будет свободна».). А сегодня нам предложили совершить экскурсию по заводу. В качестве экскурсовода приставили молодого и очень милого инженера, в безупречном русском языке которого намеком звучал какой-то странный акцент. Пол-дня он водил нас по заводу. Мы посетили литейный, сварочный и сборочный цеха, позавидовали прекрасно оборудованной лаборатории, зашли в еще какие-то отделы. Завод был неправдоподобно огромен. Внутри была собственная железная дорога. Между цехами сохранились целые участки строевого леса. При этом мы понимали, что увидели только малую часть завода. Не знаю, сколько километров мы прошагали, но мои любимые-единственные итальянские туфли не выдержали этого марафона.
Особенно старательно «экскурсовод» выгуливал нас по литейному цеху, останавливаясь для объяснений в самых горячих местах, поближе к разливке металла. При этом он явно наблюдал за нами и наконец спросил: «А вас что, расплавленный металл совсем не пугает?» Откуда ему было знать, что наша специальность – технология стекла - очень близка к металлургии, температура варки стекла даже выше, чем плавки металла, и что наша студенческая практика и значительная часть работы проходила на стекольных заводах? Немножко покочевряжившись, мы ему это и объяснили. Он радостно засмеялся и сказал, что ему очень не хотелось водить нас по заводу, потому что начальник специально поручил «попугать» нас горячими цехами. «Передай ему, что он испугал ежа голым задом»- посоветовали мы и запросились обедать. За обедом мы перешли на «ты» и рассказали нашему «экскурсоводу» все новые политические анекдоты, за которые «от двух до пяти», а он нам – историю своей семьи, которая и объяснила нам его легкий акцент.
Он происходил из семьи поволжских немцев. Его предки жили в России со времен Екатерины Второй. Родители были учителями, к началу войны в семье было трое детей. В первые дни войны семью погрузили в товарный состав, мужчин отдельно, и вывезли на Алтай. Из всей большой семьи с бабушками-дедушками, тетями-дядями выжила только его мать. Все ее трое детей погибли в дороге. Сам он родился уже после войны. Отца он не помнит, так как тот умер, когда он был совсем маленьким. Но и в 70-е годы он не мог ни учиться в столичных ВУЗах, ни жить в больших городах, так как был из семьи ссыльных. Дома они говорили по-немецки, придерживались традиций и дружили только с такими же ссыльными.
