(no subject)
Dec. 12th, 2004 05:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstailИз записок эксперта. О начальниках.
А какие колоритные начальники у нас были, вернее, бывали, т.к. долго не задерживались – уходили на повышение!
Один из генералов Афганской войны целых четыре месяца был у нас зам. директора по научной работе. Анекдоты о стиле его руководства потом еще года три рассказывали.
Каждую неделю он приглашал к себе зав. секторами для отчета и задавал им «научные» вопросы. Например, зав.сектором горюче-смазочных веществ (нефть, бензин, др.) он глубокомысленно спросил, не является ли сера в нефти тем же веществом, что и сера в ушах.
Ocновной же темой его научных изысканий был поиск «шероховатостей» в жизни подчиненных. Я по сей день точно не знаю, что он имел в виду. Но вопрос о «шероховатостях» он задавал каждому сотруднику при каждой беседе. Сначала мы недоумевали – при беседе перед ним всегда лежало личное дело, потом начали придумывать ответы на этот вопрос заранее. Каждую неделю разные и с все более неаппетитными подробностями вроде привычки ковырять в носу на совещаниях. На каждое такое сообщение он отзывался одинаково: «Это хорошо, что Вы осознаете».
Наконец, мне надоело, и я нахально заявила, что у меня нет никаких шероховатостей, я вся гладкая, как рыба.
«Но так не бывает!» - воскликнул он в панике.
- «Значит, я – исключение»
На самом-то деле мне хотелось узнать, посмеет ли он озвучить мою анкетную «шероховатость» (папа – еврей) или нет. На работу бы он меня ни за что не взял, но как член КПСС , вслух произнести не мог.
А так, как в старом анекдоте «Кто у нас уже работает, те просто евреи, а кто хочет устроиться – агенты международного сионизма».
Разнообразных «инвалидов 5-й группы» в нашей лаборатории было предостаточно. О некоторых национальностях я ни до, ни после и неслыхивала. В институте нас дразнили третьим интернационалом.
Следующий наш научный зам продержался несколько лет. Человек он был очень положительный, законопослушный, даже слишеом для нашей вольницы, с университетским образованием. У него было два ярких пунктика, от которых он сам страдал больше всех.
Первый пунктик была трудовая дисциплина. Специфика нашей работы заключалась в том, что практически невозможно было нас проконтролировать. Кроме собственно лабораторной работы, эксперты выезжали на место происшествия, участвовали в судебных заседаниях, иногда было необходимо проконсультироваться в другой организации, да и чисто житейские проблемы возникали. Тем более, что ответственность за работу была личная, рабочий день ненормированный, а сроки выполнения экспертизы – жесткие, не более 20 дней.
При таких условия борьба «с трудовой дисциплиной» теряла всякий смысл. Но не для ее адептов, убежденных в том, что главное – прийти на работу за 5 минут до официального начала рабочего дня, а потом хоть трава не расти. И не важно, что вчера группа до ночи ползала по грязи где-то за 60 километров от Москвы, собирая «вещдоки», потом по бездорожью добиралась домой.
Любил наш шеф постоять с блокнотиком у входной двери, записывая опоздавших. И не лень кму было приходить на час раньше и вставать на вахту, чтобы никто не мог сказать, что раньше пришел. Но нет предела изворотливости советского человека. Проверка никогда не была неожиданностью: если секретарша накануне не предупредила, то пришедшие вовремя дежурили у окна и предупреждали опоздавших. Опоздавшие снимали пальто и шубки во дворе, забрасывали их в окно первого этажа и сами влезали следом. А потом с красными от мороза щеками деловито шли мимо шефа, помахивая какой-нибудь бумажкой с выражением «мы всегда на месте». Он понимал, что его обьанывают, но долго не мог догадаться, как.
Но в еонце уонцов опоздавшим пришлось-таки писать объяснительные записки.Врт где был простор для фантазии! Как я сейчас жалею, что не сохранилась у меня эта коллекция (впрочем, и другие вроде цитат из постановлений следователей, таможня тоже конфисковала в свое время). В этих объяснительных мы спасали старушек из горящих домов, принимали роды у прохожих на Покровском бульваре, отвозили в ветлечебницу больных соседских кошек (с полным описанием симптомов болезни) ... Самая краткая объяснительная за подписью 11 сотрудников гласила: «Опоздали на работу по причине примерзания трамвая маршрута А к Чистым Прудам». Самое смешное, что это была чистая правда – у трамвая примерзли и не открывались двери.
Шеф с мазохистским наслаждением еженедельно читал эти опусы на совещаниях, чтобы устыдить провинившихся, и искренне не понимал, почему собравшиеся стоную от смеха. Мы объявили подпольный конкурс на лучшую объяснительную, но большинство из них оказались совершенно не пригодны к опубликованию даже в стенгазете по причине крайнего неприличия.
Второй пунктик был менее безобидный – шеф боролся за моральный облик и против служебных романов. А романом в его понятии было уже сидение за одним столом за обедом или рядом на совещании.
Методы борьбы разнообразием не отличались: не поручать заподозренным совместных экспертиз и не посылать вместе в командировки (что было практически невозможно) и на овощную базу, при каждом случае совместного обнаружения лиц разного пола в буфете или курилке вызывать из в кабинет по одному и воспитывать.
Видит Бог, как долго мы терпели и старались объяснитьшефу, что по 18 нам уже исполнилось и мы просто молодо выглядим. Наконец, тактика борьбы была разработана. Для начала были вывешены два плаката. Не отличаясь оригинальностью, они гласили:
«Где работаешь, там не шкодишь» и
« Памятка подчиненному:
1. Начальник прав всегда.
2. Если начальник не прав, см. Пункт 1.»
Народ свято следовал этим правилам, во всяком случае очень старался.
Был выработан ритуал утренних приветствий и поздравлений с праздниками, когда ввиду начальника сотрудники обнимались и троекратно целовались. Даже те, кто работали вместе как кошка с собакой, при приблтжении шефа вдруг начинали нежно ворковать сквозь зубы.
В процессе индивидуальных воспитательных бесед на вопрос «знаете ли Вы, что о Вас люди говорят?» вместо стандартного «Не интересуюсь и Вам не советую сплетни собирать» отвечали «Да, все правда, но не в рабочее время и не на приборной базе лаборатории».
Постепенно все привыкли к тому, кто с кем обедает или идет к метро, интерес к этому вопросу угас, и разыгрывать сценки стало неинтересно.
В перестроечные годы появились новые развлечения.
А какие колоритные начальники у нас были, вернее, бывали, т.к. долго не задерживались – уходили на повышение!
Один из генералов Афганской войны целых четыре месяца был у нас зам. директора по научной работе. Анекдоты о стиле его руководства потом еще года три рассказывали.
Каждую неделю он приглашал к себе зав. секторами для отчета и задавал им «научные» вопросы. Например, зав.сектором горюче-смазочных веществ (нефть, бензин, др.) он глубокомысленно спросил, не является ли сера в нефти тем же веществом, что и сера в ушах.
Ocновной же темой его научных изысканий был поиск «шероховатостей» в жизни подчиненных. Я по сей день точно не знаю, что он имел в виду. Но вопрос о «шероховатостях» он задавал каждому сотруднику при каждой беседе. Сначала мы недоумевали – при беседе перед ним всегда лежало личное дело, потом начали придумывать ответы на этот вопрос заранее. Каждую неделю разные и с все более неаппетитными подробностями вроде привычки ковырять в носу на совещаниях. На каждое такое сообщение он отзывался одинаково: «Это хорошо, что Вы осознаете».
Наконец, мне надоело, и я нахально заявила, что у меня нет никаких шероховатостей, я вся гладкая, как рыба.
«Но так не бывает!» - воскликнул он в панике.
- «Значит, я – исключение»
На самом-то деле мне хотелось узнать, посмеет ли он озвучить мою анкетную «шероховатость» (папа – еврей) или нет. На работу бы он меня ни за что не взял, но как член КПСС , вслух произнести не мог.
А так, как в старом анекдоте «Кто у нас уже работает, те просто евреи, а кто хочет устроиться – агенты международного сионизма».
Разнообразных «инвалидов 5-й группы» в нашей лаборатории было предостаточно. О некоторых национальностях я ни до, ни после и неслыхивала. В институте нас дразнили третьим интернационалом.
Следующий наш научный зам продержался несколько лет. Человек он был очень положительный, законопослушный, даже слишеом для нашей вольницы, с университетским образованием. У него было два ярких пунктика, от которых он сам страдал больше всех.
Первый пунктик была трудовая дисциплина. Специфика нашей работы заключалась в том, что практически невозможно было нас проконтролировать. Кроме собственно лабораторной работы, эксперты выезжали на место происшествия, участвовали в судебных заседаниях, иногда было необходимо проконсультироваться в другой организации, да и чисто житейские проблемы возникали. Тем более, что ответственность за работу была личная, рабочий день ненормированный, а сроки выполнения экспертизы – жесткие, не более 20 дней.
При таких условия борьба «с трудовой дисциплиной» теряла всякий смысл. Но не для ее адептов, убежденных в том, что главное – прийти на работу за 5 минут до официального начала рабочего дня, а потом хоть трава не расти. И не важно, что вчера группа до ночи ползала по грязи где-то за 60 километров от Москвы, собирая «вещдоки», потом по бездорожью добиралась домой.
Любил наш шеф постоять с блокнотиком у входной двери, записывая опоздавших. И не лень кму было приходить на час раньше и вставать на вахту, чтобы никто не мог сказать, что раньше пришел. Но нет предела изворотливости советского человека. Проверка никогда не была неожиданностью: если секретарша накануне не предупредила, то пришедшие вовремя дежурили у окна и предупреждали опоздавших. Опоздавшие снимали пальто и шубки во дворе, забрасывали их в окно первого этажа и сами влезали следом. А потом с красными от мороза щеками деловито шли мимо шефа, помахивая какой-нибудь бумажкой с выражением «мы всегда на месте». Он понимал, что его обьанывают, но долго не мог догадаться, как.
Но в еонце уонцов опоздавшим пришлось-таки писать объяснительные записки.Врт где был простор для фантазии! Как я сейчас жалею, что не сохранилась у меня эта коллекция (впрочем, и другие вроде цитат из постановлений следователей, таможня тоже конфисковала в свое время). В этих объяснительных мы спасали старушек из горящих домов, принимали роды у прохожих на Покровском бульваре, отвозили в ветлечебницу больных соседских кошек (с полным описанием симптомов болезни) ... Самая краткая объяснительная за подписью 11 сотрудников гласила: «Опоздали на работу по причине примерзания трамвая маршрута А к Чистым Прудам». Самое смешное, что это была чистая правда – у трамвая примерзли и не открывались двери.
Шеф с мазохистским наслаждением еженедельно читал эти опусы на совещаниях, чтобы устыдить провинившихся, и искренне не понимал, почему собравшиеся стоную от смеха. Мы объявили подпольный конкурс на лучшую объяснительную, но большинство из них оказались совершенно не пригодны к опубликованию даже в стенгазете по причине крайнего неприличия.
Второй пунктик был менее безобидный – шеф боролся за моральный облик и против служебных романов. А романом в его понятии было уже сидение за одним столом за обедом или рядом на совещании.
Методы борьбы разнообразием не отличались: не поручать заподозренным совместных экспертиз и не посылать вместе в командировки (что было практически невозможно) и на овощную базу, при каждом случае совместного обнаружения лиц разного пола в буфете или курилке вызывать из в кабинет по одному и воспитывать.
Видит Бог, как долго мы терпели и старались объяснитьшефу, что по 18 нам уже исполнилось и мы просто молодо выглядим. Наконец, тактика борьбы была разработана. Для начала были вывешены два плаката. Не отличаясь оригинальностью, они гласили:
«Где работаешь, там не шкодишь» и
« Памятка подчиненному:
1. Начальник прав всегда.
2. Если начальник не прав, см. Пункт 1.»
Народ свято следовал этим правилам, во всяком случае очень старался.
Был выработан ритуал утренних приветствий и поздравлений с праздниками, когда ввиду начальника сотрудники обнимались и троекратно целовались. Даже те, кто работали вместе как кошка с собакой, при приблтжении шефа вдруг начинали нежно ворковать сквозь зубы.
В процессе индивидуальных воспитательных бесед на вопрос «знаете ли Вы, что о Вас люди говорят?» вместо стандартного «Не интересуюсь и Вам не советую сплетни собирать» отвечали «Да, все правда, но не в рабочее время и не на приборной базе лаборатории».
Постепенно все привыкли к тому, кто с кем обедает или идет к метро, интерес к этому вопросу угас, и разыгрывать сценки стало неинтересно.
В перестроечные годы появились новые развлечения.
