(no subject)
Dec. 12th, 2004 12:33 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstailИз записок эксперта. Овощная база.
Как я теперь понимаю, мои лучшие годы, лучшая работа и лучшие друзья были в Москве в судебной экспертизе.
Каждая работа накладывает свой отпечаток на личность, сначала было дико наблюдать панибратские отношения внутри группы, наплевательскоу отношение к деньгам и вообще материальным ценностям и в то же время необыкновенную жадность к жизни, к сиюминутным ее радостям.
Поначалу это шокировало. Со временем пришло понимание, что люди, ежедневно сталкивающиеся с хрупкостью человеческой жизни, воочию видящие результаты жестокости, бесчеловечности или просто несчастного стечения обстоятельств, должны изменить свою шкалу ценностей просто из чувства самосохранения. И найти серьезный противовес. В специальности оставались только те, кому это в какой-то степени удалось. Наверно, подобная ситуация могла бы быть интересной для профессионального психолога, только группа непредставительная - редкая специальность.
В качестве разрядки мы все дружно впали в детство, причем это почему-то случилось только в нашей лаборатории, может, повлияло то, что большинство из нас было ровестниками и технарями разных специальностей. Мы сбегали, как школьники, на выставки и фестивальные фильмы, обменивались всяеим самиздатом, выпускали несанкционированную стенгазету «Плач эксперта», отмечали все государственные и религиозные праздники, маскируя их под дни рождения, и вообще старались украсить свою жизнь всеми возможными способами.
Даже обязательное посешение овощной базы каждый раз превракалось в небольшой миниспектакль. Вот один из них.
У меня от многочасовой работы за микроскопом начала развиваться фунекциональная близорукость. Одной из стадий лечения было закапывание в глаза атропина, но при этом поле зрения было несфокусированным, т.е. все виделось размыто. Работать было невозможно, больничный не полагался, самое время идти на овощную базу.
Пришли втроем, я изображала слабовидящего и плохослышащего инвалида, двое коллег (кандидаты разных наук баскетбольного роста) ввели меня под руки и поставили у конвейера, по которому двигались разноцветные, в основном, зеленые помидоры, подлежащие сортировке по степени недозрелости и гниловатости. По сторонам конвейера стояли немолодые базовские тетки и беседовали матом. На мокрый цементный пол мне под ноги ребята заботливо положили дощечки, подробно объяснили, где помидоры зеленые, а где не совсем, и какие в какой ящик складывать, и жалобно в два голоса попросили теток за мной присматривать. Мат стих, и все уставились на меня.
Выдерживая роль, складываю помидоры куда попало. Ребята таскают ящики с помидорами и поминутно подходят ео мне проверить, как я справляюсь с работой и не нужно ли мне чего – попить, поесть, в туалет или чего другого. При этом из-за спины показывают мне кулак, чтобы не смеялась.
Нступает время обеда, достаю домашние бутерброды и термос. Коллеги отбирают у меня не только ножик, но и термос с кружкой и начинают с двух сторон чистить свежеуворованные фрукты кормить из своих рук.
Уже все окружающие смотрят на меня со смесью жалости и презрения, а представитель райкома, решив что я абсолютно глуха, комментировал мое уродство в таких выражениях, что меня вообще дешевле застрелить, чем непонятно зачем держать на какой-то работе. Шутка переставала быть смешной. Но чем больше я просила прекратить этот спектакль и возмущалась поведением коллег, тем ласковее становились два негодяя, уговаривая меня не волноваться, чтобы снова не забрали в психушку.
Добрее всех оказались местные тетки. Жалостно покачивая головой, одна из них сказала: «Жалость-то какая – молодая, симпатичная и такая больная. А который же из вас ее муж?»
Вот на этом месте мы все не выдержали и захохотали. Тут публика решила, что всех троих отпустили из одной психушки в отпуск, и срок этого отпуска явно заканчивается. Но несмотря на это, на базе мы отработали полный рабочий день, и не один этот. В другие дни были другие представления.
Как я теперь понимаю, мои лучшие годы, лучшая работа и лучшие друзья были в Москве в судебной экспертизе.
Каждая работа накладывает свой отпечаток на личность, сначала было дико наблюдать панибратские отношения внутри группы, наплевательскоу отношение к деньгам и вообще материальным ценностям и в то же время необыкновенную жадность к жизни, к сиюминутным ее радостям.
Поначалу это шокировало. Со временем пришло понимание, что люди, ежедневно сталкивающиеся с хрупкостью человеческой жизни, воочию видящие результаты жестокости, бесчеловечности или просто несчастного стечения обстоятельств, должны изменить свою шкалу ценностей просто из чувства самосохранения. И найти серьезный противовес. В специальности оставались только те, кому это в какой-то степени удалось. Наверно, подобная ситуация могла бы быть интересной для профессионального психолога, только группа непредставительная - редкая специальность.
В качестве разрядки мы все дружно впали в детство, причем это почему-то случилось только в нашей лаборатории, может, повлияло то, что большинство из нас было ровестниками и технарями разных специальностей. Мы сбегали, как школьники, на выставки и фестивальные фильмы, обменивались всяеим самиздатом, выпускали несанкционированную стенгазету «Плач эксперта», отмечали все государственные и религиозные праздники, маскируя их под дни рождения, и вообще старались украсить свою жизнь всеми возможными способами.
Даже обязательное посешение овощной базы каждый раз превракалось в небольшой миниспектакль. Вот один из них.
У меня от многочасовой работы за микроскопом начала развиваться фунекциональная близорукость. Одной из стадий лечения было закапывание в глаза атропина, но при этом поле зрения было несфокусированным, т.е. все виделось размыто. Работать было невозможно, больничный не полагался, самое время идти на овощную базу.
Пришли втроем, я изображала слабовидящего и плохослышащего инвалида, двое коллег (кандидаты разных наук баскетбольного роста) ввели меня под руки и поставили у конвейера, по которому двигались разноцветные, в основном, зеленые помидоры, подлежащие сортировке по степени недозрелости и гниловатости. По сторонам конвейера стояли немолодые базовские тетки и беседовали матом. На мокрый цементный пол мне под ноги ребята заботливо положили дощечки, подробно объяснили, где помидоры зеленые, а где не совсем, и какие в какой ящик складывать, и жалобно в два голоса попросили теток за мной присматривать. Мат стих, и все уставились на меня.
Выдерживая роль, складываю помидоры куда попало. Ребята таскают ящики с помидорами и поминутно подходят ео мне проверить, как я справляюсь с работой и не нужно ли мне чего – попить, поесть, в туалет или чего другого. При этом из-за спины показывают мне кулак, чтобы не смеялась.
Нступает время обеда, достаю домашние бутерброды и термос. Коллеги отбирают у меня не только ножик, но и термос с кружкой и начинают с двух сторон чистить свежеуворованные фрукты кормить из своих рук.
Уже все окружающие смотрят на меня со смесью жалости и презрения, а представитель райкома, решив что я абсолютно глуха, комментировал мое уродство в таких выражениях, что меня вообще дешевле застрелить, чем непонятно зачем держать на какой-то работе. Шутка переставала быть смешной. Но чем больше я просила прекратить этот спектакль и возмущалась поведением коллег, тем ласковее становились два негодяя, уговаривая меня не волноваться, чтобы снова не забрали в психушку.
Добрее всех оказались местные тетки. Жалостно покачивая головой, одна из них сказала: «Жалость-то какая – молодая, симпатичная и такая больная. А который же из вас ее муж?»
Вот на этом месте мы все не выдержали и захохотали. Тут публика решила, что всех троих отпустили из одной психушки в отпуск, и срок этого отпуска явно заканчивается. Но несмотря на это, на базе мы отработали полный рабочий день, и не один этот. В другие дни были другие представления.
