(no subject)
Jun. 26th, 2006 10:57 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstailИз сборника "СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ"
КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА 1
Есть же на свете счастливые люди, которые от рождения до...ну в общем, очень долго живут в одном доме или хотя бы городе! Только тогда, наверно, и появляется ощущение «родного дома». Среди моих родных и знакомых таких считанные единицы.
Моим первым домом была большая московская коммунальная квартира, в которой я прожила первые 12 лет своей жизни.
Дом наш сам по себе был очень интересным. Точной его биографии мне в литературе найти не удалось, поэтому пересказываю то, что слышала от старожилов и помню сама. Это был городской дом генерала Дурасова, даже не дом, а домовладение, состоявшее из двух-этажного особняка, сада, домика сторожа и двух длинных строений, замыкавших сад, где раньше жили слуги. Его же именем назывался и переулок, одной своей стороной выходивший на Покровский бульвар, а другой – на улицу Обуха. Особняк был построен в стиле русского ампира, с парадным и черным ходом. Парадный вход обрамляли колонны, вверх вела широкая мраморная лестница с дубовыми перилами и чугунными завитушками, на ступеньках еще сохранились бронзовые колечки и штырьки, о назначении которых мы долго не догадывались. Оказалось, чтобы удерживать ковер. На площадке второго этажа всю стену высотой 4-5 метров занимало венецианское зеркало. От времени оно немного пожелтело, и по краям потемнела амальгама, но зеркало было еще великолепно. Широкие ступени были как-то так устроены, что по лестнице можно было подниматься только медленным торжественным шагом, и тогда постепенно в зеркале появлялась голова, плечи, потом вся фигура. Зато было очень весело скатываться вниз по отполированным перилам.
В советское время особняк перестроили. В двух первых этажах анфилады комнат разгородили на длинный коридор и комнатки по числу окон, причем голова амурчика из росписи на потолке оказывалась в одной комнате, а его пухлые ножки – на потолке другой. Дети забавлялись тем, что проходя по соседским комнатам, пытались составить полную картину.
Сверху над особняком надстроили еще два этажа, их архитектура отражала идеи коммуны и больше всего была похожа на гостиничную. Мы жили на последнем четвертом этаже. Четырнадцать комнат выходили в длинный коридор, в конце которого была огромная кухня с тремя газовыми плитами и шкафчиками по числу семей, ванная комната и три туалета. На моей памяти ванной комнатой почему-то пользовались только для стирки белья и купания малышей в корытах, а в туалеты по утрам выстраивалась очередь.
В кладовке при кухне жила «общественная» черно-белая кошка, конечно же, по имени Мурка. Она была полезным членом нашего квартиры – она ловила мышей, постоянно забегавших с чердака. Причем сама их не ела, а торжественно выкладывала на полу кухни, вызывая утренний визг интеллигентных соседок. К восторгу всех соседских детей каждый год у Мурки появлялись два-три котенка. Причем она их так хорошо прятала, что видели их только, когда они сами выбегали поиграть. Любимой Муркиной игрой, которой она обучала каждое поколение своих котят, была катание в тапочке. На крайний случай, годился ботинок, но тапочек был лучше. Мурка вставляла передние лапы в украденный тапочек, припадала на них и перебирая задними лапками, быстро-быстро «ехала» по коридору. За ней с криками неслись ребятишки. В конце коридора она разворачивалась и мчалась в обратном направлении. И так до тех пор, пока кто-то из взрослых не разгонял по комнатам веселую компанию.
Нашу квартиру населяли самые разные люди, наверно, она могла бы служить социальным срезом тогдашнего московского общества. В каждой комнате жило по семье.
Двойная дверь с лестничной площадки открывалась в широкий коридор. Налево коридор вел на кухню, из небольшого тамбура перед кухней открывалась дверь на черный ход, которую , как правило, держали запертой на засов днем и ночью. Направо коридор вел к комнатам жильцов. Сразу у входа на стене висел общественный телефон, по форме точь-в-точь повторявший таксофонные аппараты, только без прорези для монет. Вся стена вокруг телефона была исписана номерами и именами и разрисована орнаментами и узорами. Тут же на веревочке болтался карандаш. После телефона шел длинный участок глухой стены с единственной дверью. Дверь вела в квартиру профессора Ж. – две небольшие комнаты и кухоньку без окна, но с собственной двух-конфорочной плитой и раковиной. Туалетом и ванной семья профессора пользовалась общими.
Профессор выглядел хрестоматийно: высокий, дородный, седовласый, в очках и с тростью. Его трость привлекала особое внимание коммунальной ребятни. Она была суковатая, из темного дерева, с бронзовым набалдашником в виде львиной головы. Зимой профессор ходил в шубе и меховой шапке, но не в ушанке, как у всех, а старинного барского вида. На работу в Военно-строительную академию профессор в любую погоду ходил пешком по бульвару, но иногда за ним присылали машину – черную «Эмку».
Семья его состояла из жены Верочки, младше его лет на 20, и ее матери – маленькой тихой старушки. Детей у них не было. Верочка из квартиры выходила редко, с соседями, в основном, общалась ее мать. Иногда по вечерам нарядная Верочка с мужем выходили в театр или в гости, тогда по телефону заказывали машину. Больше всего воображение юных обитателей квартиры потрясали парикмахерша и маникюрша, приходившие к Верочке на дом. Моя бабушка приятельствовала с Верочкиной мамой, и иногда днем мы пили у них чай с баранками или домашним печеньем. Помню свое любопытство и ужас, когда впервые увидела процесс маникюра, порезанный Верочкин палец и ее слезы.
Иногда Верочка присоединялась к нам с бабушкой при пятничных походах в Центральные бани. Там было специальное детское отделение, куда с ребенком допускались мама и бабушка. Верочка изображала мою маму, а мне было строго-настрого приказано не называть ее «тетей Верочкой». Я как раз прочитала про леди Годиву и представляла ее себе в виде Верочки с ее роскошными каштановыми волосами.
Семья профессора прожила в нашей квартире недолго.
После их отъезда в квартиру въехал полковник А., перед его вселением был сделан большой ремонт: дверь в коридор заложили, а новую сделали прямо с площадки, отрезав от нее около половины, получилась совершенно отдельная квартира. На площадке появился охранник в штатском. Соседи шептались, что новый сосед – не армейский полковник, а какой-то чин в МГБ. Некоторые соседи и почти все ребята стали пользоваться черным ходом. Особенно по вечерам, чтобы лишний раз не ходить мимо охранника. И детям запретили играть на площадке и носиться по лестнице. Но квартиру еще долго называли профессорской.
Следующая дверь вела в комнату тети Шуры – машинистки. Днем она работала в какой-то конторе, а дома по вечерам печатала частные заказы. Чтобы не было слышно стука, она ставила машинку на сложенное стеганое одеяло, но все равно все знали, когда Шура получила заказ. С детской точки зрения у Шуры была самая лучшая комната, потому что из ее окна был виден плац Военной академии, на котором проводились построения, учения и соревнования, а зимой на части плаца заливали каток, но посторонних на него не пускали.
У одинокой Шуры был огромный сибирский кот Василий Васильевич, который целыми днями, пока хозяйка была на работе, спал или сидел на коврике перед дверью, охраняя комнату. (Двери комнат, как правило, не запирали.) Василий был суров, дети с ним играть опасались, да и взрослых он не привечал. Еще Василий был знаменит тем, что питался исключительно крабами. В те времена всеобщего дефицита витрины «придворного» гастронома были заставлены банками с надписью на одной стороне «Крабы», а на другой «Снатка». Стоили банки что-то очень дешево. Но большинство соседей их есть почему-то брезговали, и лишь немногие делали из них салат.
В каждой из трех следующих по коридору комнат жило по одинокой старушке (или мне они тогда казались старушками). Они были такие незаметные, что я даже имен их не помню. У одной из них была канарейка, которую она почему-то любила прогуливать, поставив клетку на подоконник коридорного окна, заставленного горшками с геранями и столетником.
А другую мы очень зауважали после неприятного случая, приключившегося с соедом Толей. Он катался по коридору на моем велосипеде, что было настрого запрещено и его, и моими родителями, и налетел на старушку, которая торжественно шествовала в направлении туалета с фаянсовой ночной вазой, расписанной дореволюционными цветочками (до этого случая мы и не представляли себе ее назначения). Несмотря на испуг и неприятные последствия для обоих участников, старушка проявила истинное благородство: она не только отмыла и виновника, и коридор, но и не пожаловалась родителям.
(Продолжение следует)
КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА 1
Есть же на свете счастливые люди, которые от рождения до...ну в общем, очень долго живут в одном доме или хотя бы городе! Только тогда, наверно, и появляется ощущение «родного дома». Среди моих родных и знакомых таких считанные единицы.
Моим первым домом была большая московская коммунальная квартира, в которой я прожила первые 12 лет своей жизни.
Дом наш сам по себе был очень интересным. Точной его биографии мне в литературе найти не удалось, поэтому пересказываю то, что слышала от старожилов и помню сама. Это был городской дом генерала Дурасова, даже не дом, а домовладение, состоявшее из двух-этажного особняка, сада, домика сторожа и двух длинных строений, замыкавших сад, где раньше жили слуги. Его же именем назывался и переулок, одной своей стороной выходивший на Покровский бульвар, а другой – на улицу Обуха. Особняк был построен в стиле русского ампира, с парадным и черным ходом. Парадный вход обрамляли колонны, вверх вела широкая мраморная лестница с дубовыми перилами и чугунными завитушками, на ступеньках еще сохранились бронзовые колечки и штырьки, о назначении которых мы долго не догадывались. Оказалось, чтобы удерживать ковер. На площадке второго этажа всю стену высотой 4-5 метров занимало венецианское зеркало. От времени оно немного пожелтело, и по краям потемнела амальгама, но зеркало было еще великолепно. Широкие ступени были как-то так устроены, что по лестнице можно было подниматься только медленным торжественным шагом, и тогда постепенно в зеркале появлялась голова, плечи, потом вся фигура. Зато было очень весело скатываться вниз по отполированным перилам.
В советское время особняк перестроили. В двух первых этажах анфилады комнат разгородили на длинный коридор и комнатки по числу окон, причем голова амурчика из росписи на потолке оказывалась в одной комнате, а его пухлые ножки – на потолке другой. Дети забавлялись тем, что проходя по соседским комнатам, пытались составить полную картину.
Сверху над особняком надстроили еще два этажа, их архитектура отражала идеи коммуны и больше всего была похожа на гостиничную. Мы жили на последнем четвертом этаже. Четырнадцать комнат выходили в длинный коридор, в конце которого была огромная кухня с тремя газовыми плитами и шкафчиками по числу семей, ванная комната и три туалета. На моей памяти ванной комнатой почему-то пользовались только для стирки белья и купания малышей в корытах, а в туалеты по утрам выстраивалась очередь.
В кладовке при кухне жила «общественная» черно-белая кошка, конечно же, по имени Мурка. Она была полезным членом нашего квартиры – она ловила мышей, постоянно забегавших с чердака. Причем сама их не ела, а торжественно выкладывала на полу кухни, вызывая утренний визг интеллигентных соседок. К восторгу всех соседских детей каждый год у Мурки появлялись два-три котенка. Причем она их так хорошо прятала, что видели их только, когда они сами выбегали поиграть. Любимой Муркиной игрой, которой она обучала каждое поколение своих котят, была катание в тапочке. На крайний случай, годился ботинок, но тапочек был лучше. Мурка вставляла передние лапы в украденный тапочек, припадала на них и перебирая задними лапками, быстро-быстро «ехала» по коридору. За ней с криками неслись ребятишки. В конце коридора она разворачивалась и мчалась в обратном направлении. И так до тех пор, пока кто-то из взрослых не разгонял по комнатам веселую компанию.
Нашу квартиру населяли самые разные люди, наверно, она могла бы служить социальным срезом тогдашнего московского общества. В каждой комнате жило по семье.
Двойная дверь с лестничной площадки открывалась в широкий коридор. Налево коридор вел на кухню, из небольшого тамбура перед кухней открывалась дверь на черный ход, которую , как правило, держали запертой на засов днем и ночью. Направо коридор вел к комнатам жильцов. Сразу у входа на стене висел общественный телефон, по форме точь-в-точь повторявший таксофонные аппараты, только без прорези для монет. Вся стена вокруг телефона была исписана номерами и именами и разрисована орнаментами и узорами. Тут же на веревочке болтался карандаш. После телефона шел длинный участок глухой стены с единственной дверью. Дверь вела в квартиру профессора Ж. – две небольшие комнаты и кухоньку без окна, но с собственной двух-конфорочной плитой и раковиной. Туалетом и ванной семья профессора пользовалась общими.
Профессор выглядел хрестоматийно: высокий, дородный, седовласый, в очках и с тростью. Его трость привлекала особое внимание коммунальной ребятни. Она была суковатая, из темного дерева, с бронзовым набалдашником в виде львиной головы. Зимой профессор ходил в шубе и меховой шапке, но не в ушанке, как у всех, а старинного барского вида. На работу в Военно-строительную академию профессор в любую погоду ходил пешком по бульвару, но иногда за ним присылали машину – черную «Эмку».
Семья его состояла из жены Верочки, младше его лет на 20, и ее матери – маленькой тихой старушки. Детей у них не было. Верочка из квартиры выходила редко, с соседями, в основном, общалась ее мать. Иногда по вечерам нарядная Верочка с мужем выходили в театр или в гости, тогда по телефону заказывали машину. Больше всего воображение юных обитателей квартиры потрясали парикмахерша и маникюрша, приходившие к Верочке на дом. Моя бабушка приятельствовала с Верочкиной мамой, и иногда днем мы пили у них чай с баранками или домашним печеньем. Помню свое любопытство и ужас, когда впервые увидела процесс маникюра, порезанный Верочкин палец и ее слезы.
Иногда Верочка присоединялась к нам с бабушкой при пятничных походах в Центральные бани. Там было специальное детское отделение, куда с ребенком допускались мама и бабушка. Верочка изображала мою маму, а мне было строго-настрого приказано не называть ее «тетей Верочкой». Я как раз прочитала про леди Годиву и представляла ее себе в виде Верочки с ее роскошными каштановыми волосами.
Семья профессора прожила в нашей квартире недолго.
После их отъезда в квартиру въехал полковник А., перед его вселением был сделан большой ремонт: дверь в коридор заложили, а новую сделали прямо с площадки, отрезав от нее около половины, получилась совершенно отдельная квартира. На площадке появился охранник в штатском. Соседи шептались, что новый сосед – не армейский полковник, а какой-то чин в МГБ. Некоторые соседи и почти все ребята стали пользоваться черным ходом. Особенно по вечерам, чтобы лишний раз не ходить мимо охранника. И детям запретили играть на площадке и носиться по лестнице. Но квартиру еще долго называли профессорской.
Следующая дверь вела в комнату тети Шуры – машинистки. Днем она работала в какой-то конторе, а дома по вечерам печатала частные заказы. Чтобы не было слышно стука, она ставила машинку на сложенное стеганое одеяло, но все равно все знали, когда Шура получила заказ. С детской точки зрения у Шуры была самая лучшая комната, потому что из ее окна был виден плац Военной академии, на котором проводились построения, учения и соревнования, а зимой на части плаца заливали каток, но посторонних на него не пускали.
У одинокой Шуры был огромный сибирский кот Василий Васильевич, который целыми днями, пока хозяйка была на работе, спал или сидел на коврике перед дверью, охраняя комнату. (Двери комнат, как правило, не запирали.) Василий был суров, дети с ним играть опасались, да и взрослых он не привечал. Еще Василий был знаменит тем, что питался исключительно крабами. В те времена всеобщего дефицита витрины «придворного» гастронома были заставлены банками с надписью на одной стороне «Крабы», а на другой «Снатка». Стоили банки что-то очень дешево. Но большинство соседей их есть почему-то брезговали, и лишь немногие делали из них салат.
В каждой из трех следующих по коридору комнат жило по одинокой старушке (или мне они тогда казались старушками). Они были такие незаметные, что я даже имен их не помню. У одной из них была канарейка, которую она почему-то любила прогуливать, поставив клетку на подоконник коридорного окна, заставленного горшками с геранями и столетником.
А другую мы очень зауважали после неприятного случая, приключившегося с соедом Толей. Он катался по коридору на моем велосипеде, что было настрого запрещено и его, и моими родителями, и налетел на старушку, которая торжественно шествовала в направлении туалета с фаянсовой ночной вазой, расписанной дореволюционными цветочками (до этого случая мы и не представляли себе ее назначения). Несмотря на испуг и неприятные последствия для обоих участников, старушка проявила истинное благородство: она не только отмыла и виновника, и коридор, но и не пожаловалась родителям.
(Продолжение следует)
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2006-07-08 12:52 pm (UTC)Но хорошо помню какие-то непонятные мне тогда страхи и опасения, ощущавшиеся в квартире в связи с этим вселением.
Надо бы у брата двоюродного спросить, он был тогда постарше меня.
no subject
Date: 2006-07-08 03:27 pm (UTC)no subject
Date: 2006-07-09 12:30 am (UTC)