catstail | (no subject)

СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ

АЛИК

Его настоящее имя было Аркадий, но всю жизнь все звали его Аликом.
Не знаю, считается ли отчим родственником, и может ли быть у человека отчим при живом и заботливом отце. Но мы прожили с Аликом в одном доме более 15 лет, и его влияние на мои взгляды и жизненные установки невозможно переоценить. Более противоречивой натуры я в жизни не встречала.

Алик был вторым мужем моей мамы. В семье считалось, что Алика в наш дом привела я. Он познакомился с мамой на озере в поселке, где мы снимали дачу. Мама не дала ему своего адреса, и в следующий выходной он отправился на поиски по улицам дачного поселка, причем расспрашивал детей. Так он дошел до меня, и я за руку привела его к нам домой.
Mea culpa!

Алик родился в Витебску в 1922 году и происходил из традиционной еврейской семьи потомственных зубных врачей. Но традиции их семьи радикально отличались от того, что я видела дома. Как в семье моего отца, так и мамы, мать – в силу жизненных обстоятельств – была главным и самым уважаемым человеком в доме. В семье Алика главой семьи, и главой крайне деспотичным, был отец. Мать вообще не имела права голоса. «Подай, убери, пошла вон!» И это при посторонних. В 30-е годы семья переехала в Москву, занимала большую квартиру на Гоголевском бульваре, в одной из комнат которой был зубной кабинет. Все имели образование, но в семье можно было услышать «Мы люди порядочные, по театрам и ресторанам не ходим».

Алик был старшим среди троих детей. Он был необычайно одаренным человеком с прекрасной памятью, музыкальным слухом и своеобразным чувством юмора. Он знал на память множество стихов русских и зарубежных поэтов, о которых большинство в то время и не слыхивало. У него была хорошая библиотека с нестандартным набором книг. «Дневник Анны Франк» и двухтомный отчет о Нюрнбергском процессе принес мне он. У Алика было два высших образования – юридическое и медицинское. (Когда он познакомился с мамой, он был студентом - учился на зубного врача).

Когда началась война, он был студентом первого курса и пошел на фронт рядовым. Всю блокаду он воевал в обороне Ленинграда, был ранен, контужен, страшно голодал. Как-то ко Дню Победы у нас в школе устраивали вечер, на который приглашали ветеранов, и я попросила его прийти и рассказать, как он воевал. С ним случилась форменная истерика. Это был первый и последний раз, когда я напомнила ему о войне. Позже его родные рассказали мне о нескольких эпизодах. Как он провел несколько дней в засыпанном блиндаже, единственный живой среди трупов своих товарищей. Как голодал. Хотя армию и снабжали лучше, чем жителей города, солдаты ели крыс и дохлых лошадей, и некоторые просто сходили с ума. Война сломала его психику. Чудом выжив, он гипертрофированно полюбил все жизненные радости.

С Аликом стыдно было ходить в гости и невозможно есть дома за одним столом.Ему было очень трудно сдерживаться, чтобы не провожать глазами каждый кусок, отправлявшийся в чужой рот. В гостях он мог съесть всю вазочку икры, поставленную для всех гостей, или всю коробку конфет. Он никогда не знал чувства сытости, а потом ему становилось плохо. Он «доставал» и скупал любой продовольственный дефицит и прятал его даже от жены и сына. Как-то убирая квартиру, я обнаружила в разных местах около 40 пар его обуви, большую часть которой он так ни разу и не надел. Работая зубным врачом, он хорошо зарабатывал, купил машину, но трясся над каждой копейкой, потраченной на семью. Обидев кого-то из родных, он мог купить дорогой подарок, вроде шубы или фотоаппарата, но через некоторое время уносил его из дома и сдавал в комиссионный магазин. Я очень рано взяла себе за правило не брать от него никаких подарков.

Его чувство юмора имело явную садистскую направленность. Правилом было придумывать всем обидные клички. Меня он звал «Кинули» (по имени тигренка из книги Чаплиной, которого бросила мать-тигрица) или «китаец Сяо-Мясо» (потому что, по его мнению, я ела слишком много котлет). Он сочинял обидные стишки и их многократным повторением мог довести до слез любого. Он мог часами говорить о собственном богатстве и щедрости, благодаря которым он кормит свору чужих голодранцев. Обычно это происходило за обеденным столом, из-за которого я выскакивала в слезах. Если я готовилась к контрольной или экзамену, он ходил за моей спиной и разглагольствовал о том, что женщине образование вообще ни к чему, а уж такой тупой, как я...Увидев меня на улице, возвращающейся из школы вместе с одноклассником, он рассказывал матери и всем родным о моем неприличном поведении. Собираясь в отпуск, долго планировал поездку «своей семьей» без «чужих» и в результате уезжал один. Своими постоянными насмешками над моей внешностью он убедил меня в моей уродливости. В мои обязанности входило чистить ему обувь и бегать по утрам до школы за свежим кефиром особого сорта.

Никого в жизни я не ненавидела так, как его!
Эта детская ненависть проявлялась в мелком вредительстве: я прятала его вещи и документы, зимой заливала водой замок гаража, чтобы он не мог выехать на машине. Я сделала копию ключа от гаражной двери и постоянно выкручивала ниппели, спуская колеса. Я хамила ему на английском, которого он не знал.
Назло ему я училась на одни пятерки. Я научилась хорошо играть в шахматы только ради удовольствия его обыгрывать.

При всем этом он относился ко мне гораздо лучше, чем к большинству своих родных. Под настроение мог позвать покататься на машине посмотреть праздничную иллюминацию. Когда я в первый и последний раз была в пионерском лагере, где постоянно возникали драки на национальной почве, он пошел к директору и нагнал на нее такого страху (как еврей, участник и инвалид войны), что потом она не знала , как нас задобрить. Постоянно ставил меня в пример своим племянникам (что не добавляло им любви ко мне). При этом свою родную сестру и племянницу он доводил до того, что они бросались на него с кулаками. Его повзрослевший сын месяцами не общался с ним. Так он развлекался.
Я и сегодня не понимаю, что это было – болезнь, ужасный характер, то и другое...
Только раннее замужество спасло меня от этого кошмара...

Прожив с ним почти 20 лет, мама в конце концов с ним развелась.
Уже когда мы с сыном жили в Израиле, Алик вдруг решил репатриироваться. И тут выяснилось, что у него нет никого ближе и роднее меня. Я оформила ему приглашение, узнала и написала обо всех правах и льготах, но твердо отказалась поселить его в своей квартире. Он обиделся на меня и на Государство Израиль и репатриироваться раздумал.
Так и прожил свои последние годы в одиночестве в своей шикарной квартире рядом с «русским Пентагоном» на Фрунзенской набережной и на даче на престижной станции Отдых по Казанской железной дороге.