catstail | (no subject)

СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ

БАБУШКА МАРИЯ (Продолжение)

С началом НЭПа дедушка с бабушкой вернулись в Москву, сняли квартиру около Нескучного сада (Парк Горького) недалеко от Москвы-реки и дедушка вместе со старым другом открыл собственное дело. Это было небольшое мыловаренное производство, впоследствии выпускавшее и какие-то косметические товары. Маму потом всю жизнь дразнили «дочкой мыльного фабриканта». Но процветание длилось недолго. Дедушка срочно бросил свое дело, квартиру и, схватив жену и двух дочек, забился в свой родной поселок среди Мещерских лесов – подальше от властей - уже навсегда. Там он и работал коммерческим директором стекольного завода до самой своей неожиданной и непонятной смерти.

Несмотря на то, что все население поселка работало на заводе, жили как в деревне – натуральным хозяйством со скотиной, огородами и запасами ягод и грибов на зиму. Дедушка получил участок леса под застройку, выкорчевал деревья и построил дом.

Строительство деревянного дома было серьезным делом. Дома стояли столетиями, в них жили целые поколения. Строили дома бригады профессиональных плотников, ходившие летом из одного поселка в другой. Известные бригады брали за работу дорого, и во время работы их надо было хорошо кормить, а по воскресеньям угощать вином. Если плотники сердились на заказчика, они могли так построить дом, что зимой в нем будет холодно, а летом сыро, да еще и в печной трубе будет выть, как стая голодных волков.

Можно было купить готовый сруб для дома и перевезти на свой участок или заказать дом по своему проекту. Обычно дома из готовых срубов строили по деревенскому типу – с одной большой комнатой, где жила вся семья, и кухней с русской печью. Зимой в этой же кухне держали кур и телят. Дедушка сам нарисовал план дома по типу городской квартиры – с залом, тремя отдельными спальнями, кухней, прихожей и застекленной террасой. Для кур и коровы был запланирован отдельный утепленный сарай.

Бревна для дома специалисты выбирали зимой, когда в дереве прекращается движение соков, и оно сухо. Выбирали по звуку, постукивая по стволу, звук должен был быть звонким. Дерево отмечали, потом эти деревья пилили и оставляли в лесу до весны. Весной их стаскивали на специальную площадку, где и строили сруб – стены без пола и крыши с прорубленными окнами и дверями. Сруб оставляли для просушки, потом его раскатывали (разбирали на отдельные бревна, маркируя каждое) и снова собирали уже на постоянном месте. Фундаментом служили самые толстые просмоленные бревна, для пола и потолка нарезали широкие толстые доски, крышу обычно делали из дранки – особым образом уложенной щепы. Дедушка сделал для своего дома железную крышу, которую каждый год надо было красить масляной краской.

Чтобы деревянный дом был теплым, бревна укладывались особым образом: той стороной, где древесные кольца сужались и древесина была плотнее – наружу. Пазы между бревнами уплотнялись особым сортом высушенного мха или паклей. Мох считался лучше, он не гнил. На зиму с наружной стороны дома строилась завалинка – нижние венцы засыпались опилками или песком для тепла.

В доме было две печи, что тоже было необычно для поселка: одна большая русская печь с лежанкой в кухне, и вторая – «голландка» - небольшая круглая печка в центре дома, выходящая своими боками в зал и две спальни. «Голландка» была украшена сине-белыми изразцами.

Дом был необычно высок, с высоким подвалом и высоким же чердаком, на который вела лестница из сеней-прихожей. Вокруг дома дедушка посадил 7 берез, что совсем уж было непонятно для соседей – в лесу и так берез много! Зато летом в доме всегда было прохладно из-за их тени, а в подвале сухо – дед где-то прочел, что одна береза выпивает за день 6-8 ведер воды. Необычным был и палисадник с цветами перед домом, и «городская» мебель и абажуры в доме. Улица Некрасова, на которой стоял дом, одним своим концом упиралась в станцию Рязанской железной дороги, а другим выходила прямо в лес. В этом-то доме я и провела все свои школьные каникулы.

Соседи бабушку не любили, считали ее гордячкой и чистоплюйкой, а некоторые даже звали ведьмой (наверно, из-за черных глаз) и утверждали, что она сглазила у кого корову, а у кого и мужа.
Бабушкины сестры дедушку не жаловали, а бабушку дразнили «коровницей» и «лапотницей», хотя лаптей бабушка никогда не носила, предпочитая им туфли на «французских» каблуках (по сей день не знаю, что это значит). За скотиной бабушка тоже не ухаживала. Одну комнату в доме обычно сдавали девушке, приехавшей из деревни на заработки на завод, а вместо платы за квартиру она ухаживала за коровой и огородом. Другими квартирантами бывали молодые еврейские ребята, которых не принимали в университет из-за «непролетарского» происхождения. Они работали на заводе год-два, получали документ о специальности «рабочий» и уезжали учиться.

Дедушка, со своей стороны, тоже не любил бабушкиных сестер, считая их легкомысленными женщинами за то, что они красили губы и волосы, а некоторые даже курили. В поселке бабушка скучала и время от времени уезжала в Москву навестить родственников. Возвращалась в новых нарядах с накрашенными губами и с рассказами о городской жизни. Деду это не нравилось, но ничего поделать он не мог.

Бабушка же сердилась на деда за его непрактичность, доброту и отзывчивость. Он никому не мог отказать в просьбе, и некоторые люди этим широко пользовались. После его смерти остался длинный список его должников, и мало кто из них вернул вдове деньги. Он мог привести к обеду постороннего мужичка со станции со словами «Вот, жена, я тебе земляка привел». Оказывалось, что мужичок приехал по делам из Костромы. Бабушка очень сердилась, но изменить ничего не могла. Разные они были люди.

Так они прожили до 1936 года, когда деда неожиданно пригласили в заводоуправление и сообщили, что премируют его путевкой в дом отдыха. Он удивился, ситуация была необычная, сомневался, не хотел ехать, но бабушка его уговорила – у него уже тогда сильно поднималось давление. Через два дня деда привезли домой в закрытом гробу и сообщили, что он умер от кровоизлияния в мозг. Привезли его два незнакомых в поселке человека, о чем-то долго говорили с бабушкой (о содержании разговора она никому не рассказала до самой смерти), после чего она заболела нервной горячкой и даже не присутствовала на похоронах. Хоронил деда весь завод, люди его любили. Играл оркестр, говорили речи. Один оратор даже договорился до фразы «Наша страна потеряла двух великих людей – Степана Горшкова и Максима Горького» (Уж не знаю, что с ним потом было после такого выступления). Мама моя на похороны отца тоже не попала. Она училась в техникуме и в это лето была на практике. Телеграмму ей послали, но она почему-то до нее не дошла.

Эта странная история имела свое продолжение в 80-е перестроечные годы. Мой брат закончил институт и языковые курсы, и его включили в список студентов, рекомендуемых для зарубежной стажировки. На собеседовании в 1-ом отделе вместо обычных вопросов его стали спрашивать, что он знает о своем деде (которого ни он, ни я в живых не застали). Когда он рассказал то немногое, что знал, ему показали «Дело» и сообщили, что его дед был расстрелян как враг Советской власти. Брат пришел домой потрясенный, ни на какую стажировку его, конечно, не послали. А мы до сих пор не знаем, что же и как произошло на самом деле.
(Продолжение следует)