catstail | (no subject)

CТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ

МАМА

(Продолжение 2)
Мне много раз приходилось слышать от мамы, что самое страшное, что пришлось пережить ей за войну, были не бомбежки, не пожары, и даже не смерть близких людей, а голод и холод. Многомесячный голод просто лишал людей разума и всяких человеческих качеств. Как пример она рассказывала о себе. Когда они наконец получили продовольственные карточки, мама пошла их «отоваривать» в соседнюю булочную. Карточки были разных категорий – рабочие, детские, для иждивенцев. По рабочей карточке полагалось 600 грамм хлеба в день. Иногда часть хлеба заменяли крупой. Карточки надо было «выкупать» - платить за получаемые продукты в определенном магазине по твердым государственным ценам.

Рядом с мамой в очереди стояла женщина, стояли долго, разговорились. Женщина рассказала, что у нее трое маленьких детей, а муж на фронте, еды не хватает, хотя и были специальные детские карточки, по которым иногда выдавали сухое молоко и американский яичный порошок, поставляемые по ленд-лизу. Продавать уже больше нечего, семья голодает. Да еще на улицах появились грабители, которые среди бела дня отнимали у женщин и стариков продукты и карточки. Карточки выдавались на месяц, и если они пропали, то до следующего месяца надо было выживать неизвестно как.
Когда получили хлеб, женщина попросила маму идти домой вместе с ней – им было в одну сторону. Пока они шли, мама ни о чем не могла думать, кроме как о продуктах в сумке у женщины. И наконец, сказала ей, чтобы она шла одна и другой дорогой. Женшина посмотрела на маму и бросилась бегом в другую сторону

Две мамины подружки-студентки пошли в армию, одна санитаркой в госпиталь, а другая – прожектористкой в зенитную артиллерию. Была такая специальность в армии, в основном, для девушек. Они направляли прожектор на немецкие самолеты, стараясь «захватить» самолет в перекрестие лучей двух прожекторов и «вести» его. Тогда стреляли зенитки. Обе они пережили войну и вернулись, но одна была тяжело ранена, а вторая контужена. Еще одна их подруга сначала продавала свои вещи, чтобы купить хлеб, потом начала продавать себя и воровать, потом пропала, и о ее судьбе так ничего и не стало известно.

Мама нашла работу начальника цеха на опытном стекольном заводе НИИ стекла. Сам институт был эвакуирован, сотрудники НИИ и рабочие завода были на фронте, а опытный завод выпускал бутылки для горючей смеси («коктейля Молотова»). В обязанности начальника цеха входило обеспечение бесперебойной работы стекловаренной печи. Печь работала на мазуте. Его постоянно не хватало, и надо было мотаться по Москве и «выбивать» горючее и транспорт. Зимой мазут застывал, и насос не справлялся с подачей. Приходилось часами качать мазут вручную. Оборудование было старое, ни ремонтировать, ни заменять его возможности не было. Приходилось работать и за грузчиков, и за механиков, и за инженеров. На заводе остались одни женщины, к тому же голодные, и такая работа им была не под силу. Да еще немцы бомбили Москву каждую ночь, а пожарная охрана каждую же ночь грозилась всех посадить за «демаскировку объекта»: температура в стекловаренной печи превышает 1400 С, и как ее ни маскируй, она все равно светится.

Все работники завода жили «на казарменном положении». Свои карточки они сдавали в столовую, где кормили обычно жидким супом с хлебом и давали чай. Работникам платили зарплату, но на нее ничего нельзя было купить. У мамы была зарплата 600 рублей, а буханка хлеба на рынке стоила 400. Весной в столовой начали варить суп из щавеля и молодой крапивы. В тарелке плавали только стебельки. На просьбу положить и листиков, отвечали, что листики – для руководства.

У мамы в кабинетике начальника цеха за занавеской стояла железная койка с казенным матрасом и одеялом. Отопления не было, грелись у стекловаренной печи. В сильные морозы и спали вповалку около нее же. Однажды чтобы согреться, мама завернула ноги в казенное одеяло и засунула их в маленькую муфельную печь для образцов. И уснула. Проснулась, когда стало больно ногам, но одеяло к тому времени уже прогорело, и его стоимость вычли из зарплаты.

Мамин жених писал ей с фронта нежные и веселые письма. О себе почти ничего не писал, только о будущем. Как они будут счастливо жить, когда кончится война, что у них будет много детей. Потом пришло письмо из госпиталя, где он лечился после ранения. В письме он просил маму приехать повидаться. Но она не могла оставить работу и выехать из Москвы. Потом она узнала, что все его родные погибли в оккупации. В 42 году его старший брат сообщил маме, что пришла похоронка. Письма мама сожгла, когда выходила замуж за моего отца. Сохранилось несколько студенческих фотографий и одна фотография с фронта, где он снят с товарищем и собакой. Уже через много лет мама пыталась найти кого-нибудь из его родных в России и в Израиле, но безуспешно.

Мой отец в годы войны был директором этого завода. На заводе и было всего двое мужчин-инвалидов – он и ответственный за пожарную безопасность, он же комендант.Мама рассказывала, что первое, что поразило ее при встрече с отцом – его внешнее сходство с ее женихом. Выяснив, что мама – студентка –дипломница, отец стал каждый день «донимать» ее вопросами, делает ли она дипломный проект. А ей было совсем не до проекта: голод, холод, тяжелая работа, ни одной ночи не удавалось поспать без воздушной тревоги или какой-нибудь аварии. А отец продолжал читать ей нотации о том, что война рано или поздно закончится, а дипломированный инженер – это навсегда. И как-то мама сказала ему, что у нее от голода голова ничего не соображает. Тогда он начал делиться с ней своим пайком –приносил чашку чая с печеньем или бутерброд и следил, чтобы она съела и занималась проектом. В общем, так отец ухаживал. Но это не помешало вычесть с нее деньги за сожженное казенное одеяло. Когда мама его спросила, как это сочетается, он совершенно серьезно объяснил, что одеяло государственное, а паек – его собственный, и он волен поступать с ним, как захочет.

В 44 году начали возвращаться эвакуированные. Вернулся и мамин институт, и она наконец защитила свой диплом. В это время она уже опять жила в студенческом общежитии, в угловой комнате, где бомбой был снесен кусок крыши. Жить там было все равно, что под открытым небом. После защиты собралась комиссия по распределению. У мамы была работа по специальности, но не было постоянной московской прописки. Поэтому комиссия хотела распределить ее в поселок, где жила бабушка и тоже был стекольный завод. Но возвращаться в поселок, почти деревню, из которого она с таким трудом вырвалась, мама не хотела. Последним доводом комиссии было «Вы занимаете место в общежитии, где могут жить студенты». Тогда мама пригласила комиссию посмотреть на это место. После этого ее оставили работать в Москве и временно – до ремонта – жить в ее комнате. Зато у нее появилась постоянная прописка по адресу завода и очередь на получение заводского общежития.

Вернулся в Москву из эвакуации и НИИ, которому принадлежал завод. Начали возвращаться и фронтовики, освобожденные от службы после ранений. Вернулся довоенный начальник цеха. Маму пригласили в дирекцию и предложили освободить место, на котором она проработала всю войну. Но ее не уволили, а предложили перейти лаборанткой в лабораторию института, на что она – без особой радости – согласилась. Мама всю жизнь считала себя заводским специалистом, а не ученым-исследователем.
В этом же году она вышла замуж за моего отца и переехала к нему. Предложение ей он сделал в довольно оригинальной форме. Просто предложил собрать вещи и после работы перебраться к нему на квартиру. «В каком качестве?» - спросила мама. «В качестве жены, в каком же еще!» - был ответ.
(Продолжение следует)