(no subject)
Feb. 11th, 2006 08:38 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catstailCТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ
ТЕТЯ ЛЮДМИЛКА
Тетя Людмилка – иначе ее не называли – была младшей из трех сестер, самой способной, самой красивой и самой «домашней» по характеру. И незаметной в семье. Она родилась, выросла и прожила большую часть своей жизни в малегьком рабочем поселке среди Мещерских лесов. Ей пришлось донашивать вещи старших сестер, которых к тому же всегда ставили ей в пример: и дома, и в школе. Когда умер отец, а сестры уехали учиться, на нее легла вся тяжесть непростого практически «натурального» домашнего хозяйства – принести воды, накормить кур, подоить козу, ухаживать за огородом. Летом – заготовки ягод и грибов на зиму, зимой – расчищать снег, топить печку. Приходилось и крышу красить, и крыльцо чинить. Тетя часто в шутку называла себя Золушкой.
Перед самой войной она закончила седьмой класс. Десятилетки в поселке не было, чтобы учиться дальше, надо было уезжать из дома. Началась война, и бабушка побоялась или просто не захотела отпускать из дома младщую дочь. И как ни уговаривали ее старшие сестры, Людмилка осталась дома. С началом войны была введена «трудовая повинность» - работать должны были даже 12-14-летние подростки. А работа в поселке была только на стекольном заводе, на лесозаготовках и на торфоразработках. Условия работы были настолько тяжелые, что многие не выживали.
Не знаю, скольким начальственным женам бабушка сшила платья бесплатно, но ей дали надомную работу – шить армейские шапки и рукавицы, а тетю, маленькую как 10-летняя девочка, вместо торфоразработок определили помощницей продавца в пристанционный магазин. В ее обязанности входило разгружать приходящие вагоны, то есть таскать бочки и ящики, раскладывать товары по полкам и убирать помещение. Работали в войну без выходных и отпусков. Но воскресники были и тогда. После основной работы надо было выходить на станцию грузить в вагоны лес. К открытой платформе прислоняли две скрепленные между собой слеги, и по ним закатывали бревна. Оставались и домашние заботы – куры и огород. Зато в поселке не голодали так, как в городах.
А сестры голодали. Старшая в Москве, работая на заводе, а средняя – во Владивостоке, куда ее распределили на работу после окончания учительского института. И бабушка с Людмилкой еще ухитрялись помогать им продуктами. Иногда Людмилка умудрялась даже добираться на проходящих эшелонах «зайцем» до Москвы и привозить сестре домашние пирожки с картошкой и грибами.
Мама всю жизнь помнила об этих пирожках и о коричневом шерстяном платьице, которое досталось Людмилке при распределении американской помощи среди сирот и которое она отдала маме. «Оно слишком нарядное, мне его некуда носить».
В конце войны тетя Людмилка вышла замуж за своего бывшего одноклассника, у них родился сын, и об образовании пришлось забыть. Родные были категорически против этого брака, но любовь... Витя-«турок» не только считался в поселке шпаной, но и был чужаком, почти настоящим турком. Вернее, турком был его отец, который каким-то образом оказался на Украине, женился там на местной женщине, моложе его лет на 25, у них было двое детей. В 30-е годы они переехали в поселок и купили дом у какой-то одинокой старушки, но не за деньги, которых у них и не было, а за обещание ухаживать за ней и хозяйством. Обещание это они честно выполнили. Отец Виктора – Махмуд – за десятилетия жизни в России так и не научился говорить по-русски. Как он объяснялся с домашними, не представляю. Советского гражданства у него тоже не было, и на работу его не брали. Работала его жена, а он готовил дома карамельные петушки на палочке и какие-то экзотические сладости и продавал их на станции. За это семью по-уличному звали «петушочниками», а к ним домой периодически наведывался фининспектор для проверки и наказания за незаконное частное предпринимательство.
Дети были записаны украинцами, но в паспортах стояла приставка к фамилии «-оглы».
Виктор выучился на шофера, возил с завода стекло по всей России. Он был хорошим водителем, но большим лихачем. В конце концов он попал в серьезную аварию и даже сидел за нее в тюрьме.
После свадьбы он переехал к жене. Бабушка зятя не признала и вскоре переехала к нам в Москву. Я его помню как очень доброго, веселого, отзывчивого человека. Ко мне он относился как к родной дочери и часто наказывал своего сына, если тот дразнил меня или дергал за косички. Но был у Виктора серьезный недостаток: стоило ему выпить вина, как он становился неуправляемым. Однажды его лишили водительских прав за то, что он на спор ехал на грузовике по железнодорожной колее наперегонки с поездом.
Когда Виктор приезжал в Москву на своем грузовике, то останавливался у нас. Однажды, когда никого не было дома, он заехал к маме на работу за ключом, и его яркая экзотическая внешность привлекла всеобщее внимание. На вопрос «Кто твой зять - еврей или грузин?» мама простодушно ответила, что турок. На следующий день ее вызвали в первый отдел и чуть было не обвинили в связях с турецкой разведкой. К счастью, к этому времени отец Виктора уже получил какой-то документ вроде вида на жительство. Но формулировка «связь с заграницей» тянулась за мамой еще много лет.
При каждом удобном случае меня «ссылали» к тете Людмилке, чаще мы ездили вдвоем с бабушкой, когда я стала постарше, то одна. Все зимние и летние школьные каникулы я проводила в поселке. И это было лучшее время моего детства. Дружить с местными ребятами бабушка мне не разрешала, да и они к этому не стремились. Если видели меня около дома, то дразнили «москвичка – на жопе косичка». Поэтому все время я проводила со взрослыми и домашними животными, которых был полный двор.
За несколько дней до Нового года мы всей семьей, взяв с собой санки и овчарку Джульбарса, шли в лес выбирать елку. После долгих споров выбирали две – одну большую – для дома, и другую поменьше – поставить в саду для детей. Джульбарса запрягали в санки, и он тащил поклажу домой. Иногда и мы с братом присаживались, но тогда Джульбарс громко возмущался.
По вечерам сами делали елочные игрушки – клеили цепи из колечек цветной бумаги, заворачивали в фольгу орехи и свечи, на скорлупе от яиц рисовали смешные рожицы и делали для них колпачки из цветной бумаги, получались клоуны. Соревновались, чей клоун получится смешней. Потом с чердака доставали посылочный ящик, в котором хранились настоящие старинные елочные игрушки – стеклянные гномы, домики и мельницы. Елку в саду украшали ледяными игрушками, которые получались, если в формочку налить подкрашенную воду и опустить веревочную петельку.
Телевизоров с «Голубым огоньком» в то время в поселке не было, поэтому в Новогоднюю ночь развлекались по- домашнему: сидели за столом, пели песни, танцевали под патефон. Позже ряженые соседи ходили по домам. Любимыми костюмами были медведь, которого изображал сосед, одетый в вывернутый наизнанку полушубок, и цыгане – с подведенными жженой пробкой усами и женщины в многослойных юбках. Редкие владельцы лошадей катали эту компанию по улицам с песнями и гармонью.
На следующий день и дети, и взрослые участвовали в снежных битвах на построенной в конце улицы снежной крепости: одна группа ее защищала, а другая – нападала. Домой возвращались облепленные снегом с ног до головы и промокшие. Единственным спасением была русская печка, на которой и отогревались. И никогда не болели простудой.
В огороде делали снежную горку, заливали ее водой и катались с нее. Палисадник населяли целой семьей снежных баб, причем с помощью тети делали из снега настоящие скульптуры – Снегурочку, Деда Мороза, собаку и кошку. Обливали их водой, и тогда они стояли до самой весны.
Иногда вместе с двоюродным братом запрягали в санки Джульбарса и катались. Но пес быстро научился переворачивать санки и вываливать нас в снег или вытаскивать голову из ошейника и убегать. Попытки ездить на нем верхом тоже быстро заканчивались в сугробе.
Джульбарс был не обычной собакой, а помесью собаки и волка. Он был очень велик, не умел лаять, а только рычал, хвост у него висел, как у волка и назывался «полено». Сидеть на цепи он считал ниже своего достоинства, его место было под крыльцом, где он выкопал себе нору и жил в ней зимой и летом. В своей собачьей молодости он был на службе – охранял и загонял коров в конторе «Заготскот». Кто-то из охранников ночью принял его за волка и подстрелил. С тех пор Джульбарс прихрамывал и ненавидел людей. Со службы его «уволили», и он попал к тете. Только ее он и признавал, к детям относился презрительно-равнодушно, видимо, считая их глупыми щенками. Когда мы ему очень докучали, пес толкал нас головой, сбивая с ног, и уходил в свою нору, но не было случая, чтобы он укусил ребенка. Соседи Джульбарса побаивались. У него была своя манера обращаться с пришельцами – он всех пропускал во двор и в дом, потом ложился у входа и никого не выпускал без сопровождения хозяев.
На стене в большой комнате висел громкоговоритель, который по утрам передавал местные новости, а вечером – передачи московского радио. Электричества часто не было, освещались керосиновой лампой. Зато с ней было уютно, и лампа была красивая – с белым колпаком молочного стекла, расписанного цветами. Можно было забраться на диван с ногами и слушать радио. Больше всего запомнились передачи «Театр у микрофона», в которых известные артисты читали в лицах пьесы или передавали спектакли в записи.
Особенно хорошо было сидеть по вечерам около печки-голландки с открытой дверцей, смотреть на огонь и слушать тетю. Она знала наизусть множество стихов и баллад, русских и переводных, и читала их нам целыми вечерами.
«Из вереска напиток забыт давным-давно,
А был он слаще меда, пьянее, чем вино.
В котлах его варили и пили всей семьей
Малютки-медовары в пещерах под землей...»
Я помню всю жизнь...
Повзрослев, я прочла многие из этих стихов, узнала их авторов и заново полюбила. Но читая знакомые строчки, я слышу тетин голос.
(Продолжение следует)
ТЕТЯ ЛЮДМИЛКА
Тетя Людмилка – иначе ее не называли – была младшей из трех сестер, самой способной, самой красивой и самой «домашней» по характеру. И незаметной в семье. Она родилась, выросла и прожила большую часть своей жизни в малегьком рабочем поселке среди Мещерских лесов. Ей пришлось донашивать вещи старших сестер, которых к тому же всегда ставили ей в пример: и дома, и в школе. Когда умер отец, а сестры уехали учиться, на нее легла вся тяжесть непростого практически «натурального» домашнего хозяйства – принести воды, накормить кур, подоить козу, ухаживать за огородом. Летом – заготовки ягод и грибов на зиму, зимой – расчищать снег, топить печку. Приходилось и крышу красить, и крыльцо чинить. Тетя часто в шутку называла себя Золушкой.
Перед самой войной она закончила седьмой класс. Десятилетки в поселке не было, чтобы учиться дальше, надо было уезжать из дома. Началась война, и бабушка побоялась или просто не захотела отпускать из дома младщую дочь. И как ни уговаривали ее старшие сестры, Людмилка осталась дома. С началом войны была введена «трудовая повинность» - работать должны были даже 12-14-летние подростки. А работа в поселке была только на стекольном заводе, на лесозаготовках и на торфоразработках. Условия работы были настолько тяжелые, что многие не выживали.
Не знаю, скольким начальственным женам бабушка сшила платья бесплатно, но ей дали надомную работу – шить армейские шапки и рукавицы, а тетю, маленькую как 10-летняя девочка, вместо торфоразработок определили помощницей продавца в пристанционный магазин. В ее обязанности входило разгружать приходящие вагоны, то есть таскать бочки и ящики, раскладывать товары по полкам и убирать помещение. Работали в войну без выходных и отпусков. Но воскресники были и тогда. После основной работы надо было выходить на станцию грузить в вагоны лес. К открытой платформе прислоняли две скрепленные между собой слеги, и по ним закатывали бревна. Оставались и домашние заботы – куры и огород. Зато в поселке не голодали так, как в городах.
А сестры голодали. Старшая в Москве, работая на заводе, а средняя – во Владивостоке, куда ее распределили на работу после окончания учительского института. И бабушка с Людмилкой еще ухитрялись помогать им продуктами. Иногда Людмилка умудрялась даже добираться на проходящих эшелонах «зайцем» до Москвы и привозить сестре домашние пирожки с картошкой и грибами.
Мама всю жизнь помнила об этих пирожках и о коричневом шерстяном платьице, которое досталось Людмилке при распределении американской помощи среди сирот и которое она отдала маме. «Оно слишком нарядное, мне его некуда носить».
В конце войны тетя Людмилка вышла замуж за своего бывшего одноклассника, у них родился сын, и об образовании пришлось забыть. Родные были категорически против этого брака, но любовь... Витя-«турок» не только считался в поселке шпаной, но и был чужаком, почти настоящим турком. Вернее, турком был его отец, который каким-то образом оказался на Украине, женился там на местной женщине, моложе его лет на 25, у них было двое детей. В 30-е годы они переехали в поселок и купили дом у какой-то одинокой старушки, но не за деньги, которых у них и не было, а за обещание ухаживать за ней и хозяйством. Обещание это они честно выполнили. Отец Виктора – Махмуд – за десятилетия жизни в России так и не научился говорить по-русски. Как он объяснялся с домашними, не представляю. Советского гражданства у него тоже не было, и на работу его не брали. Работала его жена, а он готовил дома карамельные петушки на палочке и какие-то экзотические сладости и продавал их на станции. За это семью по-уличному звали «петушочниками», а к ним домой периодически наведывался фининспектор для проверки и наказания за незаконное частное предпринимательство.
Дети были записаны украинцами, но в паспортах стояла приставка к фамилии «-оглы».
Виктор выучился на шофера, возил с завода стекло по всей России. Он был хорошим водителем, но большим лихачем. В конце концов он попал в серьезную аварию и даже сидел за нее в тюрьме.
После свадьбы он переехал к жене. Бабушка зятя не признала и вскоре переехала к нам в Москву. Я его помню как очень доброго, веселого, отзывчивого человека. Ко мне он относился как к родной дочери и часто наказывал своего сына, если тот дразнил меня или дергал за косички. Но был у Виктора серьезный недостаток: стоило ему выпить вина, как он становился неуправляемым. Однажды его лишили водительских прав за то, что он на спор ехал на грузовике по железнодорожной колее наперегонки с поездом.
Когда Виктор приезжал в Москву на своем грузовике, то останавливался у нас. Однажды, когда никого не было дома, он заехал к маме на работу за ключом, и его яркая экзотическая внешность привлекла всеобщее внимание. На вопрос «Кто твой зять - еврей или грузин?» мама простодушно ответила, что турок. На следующий день ее вызвали в первый отдел и чуть было не обвинили в связях с турецкой разведкой. К счастью, к этому времени отец Виктора уже получил какой-то документ вроде вида на жительство. Но формулировка «связь с заграницей» тянулась за мамой еще много лет.
При каждом удобном случае меня «ссылали» к тете Людмилке, чаще мы ездили вдвоем с бабушкой, когда я стала постарше, то одна. Все зимние и летние школьные каникулы я проводила в поселке. И это было лучшее время моего детства. Дружить с местными ребятами бабушка мне не разрешала, да и они к этому не стремились. Если видели меня около дома, то дразнили «москвичка – на жопе косичка». Поэтому все время я проводила со взрослыми и домашними животными, которых был полный двор.
За несколько дней до Нового года мы всей семьей, взяв с собой санки и овчарку Джульбарса, шли в лес выбирать елку. После долгих споров выбирали две – одну большую – для дома, и другую поменьше – поставить в саду для детей. Джульбарса запрягали в санки, и он тащил поклажу домой. Иногда и мы с братом присаживались, но тогда Джульбарс громко возмущался.
По вечерам сами делали елочные игрушки – клеили цепи из колечек цветной бумаги, заворачивали в фольгу орехи и свечи, на скорлупе от яиц рисовали смешные рожицы и делали для них колпачки из цветной бумаги, получались клоуны. Соревновались, чей клоун получится смешней. Потом с чердака доставали посылочный ящик, в котором хранились настоящие старинные елочные игрушки – стеклянные гномы, домики и мельницы. Елку в саду украшали ледяными игрушками, которые получались, если в формочку налить подкрашенную воду и опустить веревочную петельку.
Телевизоров с «Голубым огоньком» в то время в поселке не было, поэтому в Новогоднюю ночь развлекались по- домашнему: сидели за столом, пели песни, танцевали под патефон. Позже ряженые соседи ходили по домам. Любимыми костюмами были медведь, которого изображал сосед, одетый в вывернутый наизнанку полушубок, и цыгане – с подведенными жженой пробкой усами и женщины в многослойных юбках. Редкие владельцы лошадей катали эту компанию по улицам с песнями и гармонью.
На следующий день и дети, и взрослые участвовали в снежных битвах на построенной в конце улицы снежной крепости: одна группа ее защищала, а другая – нападала. Домой возвращались облепленные снегом с ног до головы и промокшие. Единственным спасением была русская печка, на которой и отогревались. И никогда не болели простудой.
В огороде делали снежную горку, заливали ее водой и катались с нее. Палисадник населяли целой семьей снежных баб, причем с помощью тети делали из снега настоящие скульптуры – Снегурочку, Деда Мороза, собаку и кошку. Обливали их водой, и тогда они стояли до самой весны.
Иногда вместе с двоюродным братом запрягали в санки Джульбарса и катались. Но пес быстро научился переворачивать санки и вываливать нас в снег или вытаскивать голову из ошейника и убегать. Попытки ездить на нем верхом тоже быстро заканчивались в сугробе.
Джульбарс был не обычной собакой, а помесью собаки и волка. Он был очень велик, не умел лаять, а только рычал, хвост у него висел, как у волка и назывался «полено». Сидеть на цепи он считал ниже своего достоинства, его место было под крыльцом, где он выкопал себе нору и жил в ней зимой и летом. В своей собачьей молодости он был на службе – охранял и загонял коров в конторе «Заготскот». Кто-то из охранников ночью принял его за волка и подстрелил. С тех пор Джульбарс прихрамывал и ненавидел людей. Со службы его «уволили», и он попал к тете. Только ее он и признавал, к детям относился презрительно-равнодушно, видимо, считая их глупыми щенками. Когда мы ему очень докучали, пес толкал нас головой, сбивая с ног, и уходил в свою нору, но не было случая, чтобы он укусил ребенка. Соседи Джульбарса побаивались. У него была своя манера обращаться с пришельцами – он всех пропускал во двор и в дом, потом ложился у входа и никого не выпускал без сопровождения хозяев.
На стене в большой комнате висел громкоговоритель, который по утрам передавал местные новости, а вечером – передачи московского радио. Электричества часто не было, освещались керосиновой лампой. Зато с ней было уютно, и лампа была красивая – с белым колпаком молочного стекла, расписанного цветами. Можно было забраться на диван с ногами и слушать радио. Больше всего запомнились передачи «Театр у микрофона», в которых известные артисты читали в лицах пьесы или передавали спектакли в записи.
Особенно хорошо было сидеть по вечерам около печки-голландки с открытой дверцей, смотреть на огонь и слушать тетю. Она знала наизусть множество стихов и баллад, русских и переводных, и читала их нам целыми вечерами.
«Из вереска напиток забыт давным-давно,
А был он слаще меда, пьянее, чем вино.
В котлах его варили и пили всей семьей
Малютки-медовары в пещерах под землей...»
Я помню всю жизнь...
Повзрослев, я прочла многие из этих стихов, узнала их авторов и заново полюбила. Но читая знакомые строчки, я слышу тетин голос.
(Продолжение следует)
